# А завтра что?

Рафаэль

## Рафаэль. А завтра что? Воспоминания


Перевод с испанского В. Крутоуза, М. Константиновой

Редактор, корректор, верстальщик О. Климова

Подготовка иллюстраций и обложки О. Ивановой


Сканирование книги:

Издательство «Деметра», Санкт-Петербург, 2014


Создание книги: J.Boreeva, 2016

Вычитка - J.Boreeva

http://kn-bezoshibok.ucoz.ru


## ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ


Книга «А завтра что?» первый литературный опыт Рафаэля – певца, артиста, знакомого нашей аудитории по фильму «Пусть говорят».

Появление этого незатейливого кинематографического произведения на экранах СССР в 1970 году наделало много шума. Фильм оставался в прокате более 3 лет; последовавшие вслед за фильмом в семидесятых годах гастроли певца в нашей стране прошли с оглушительным успехом – переполненные залы, конная милиция...

И несметное количество поклонников, рафаэлистов – все это наделал он – выходец, как любила писать советская периодика, «из простой рабочей семьи».

Большая семья строителя-каменщика Франсиско Мартоса действительно знавала тяжелые, голодные времена, нужду. На образование детей денег тоже не хватало.

Наш герой, к примеру, обладая прекрасным голосом, с почти младенческого возраста начал зарабатывать деньги на свое, как у нас бы сказали, «церковно-приходское» образование пением в хоре.

Талантливый человек талантлив во всем, это аксиома; предлагаемое сегодня вашему вниманию первое издание на русском языке книги воспоминаний Рафаэля «А завтра что?» – яркое тому подтверждение.

Книга написана озорно, с юмором, но проблемы, которые поднимаются в ней, вполне серьезны. Можно было бы даже порекомендовать ее в качестве такого своеобразного учебника для желающих пуститься на поиски СЛАВЫ. Ах, как многие в начале пути думают о славе как о житии в непрерывной череде удовольствий. Достиг – и далее сплошные пиры, золотые горы, известность, богатство...

Испанское издание увидело свет в 1998 году, выход книги был приурочен к 35-летию творческой деятельности Рафаэля. В ней живой, образный, эмоциональный рассказ Рафаэля о наиболее значимых событиях его жизни: о семье, о начале творческого пути, о становлении и развитии певца, встречах и сотрудничестве с представителями испанской и мировой творческой элиты. Такими, например, как Ава Гарднер, Том Джонс, Монсеррат Кабалье, Джина Лоллобриджида, Клифф Ричард.

Со слегка пугающей откровенностью певец рассказывает о законах мира шоу-бизнеса, о жестких и не всегда праведных делах «кухни», в которой творится то, что впоследствии становится... или не становится достоянием человечества.

Про нашего героя можно без опасений сказать, что с этой задачей он справился.

Начав карьеру в нежном по нашим понятиям возрасте 14 лет, он и по сегодняшний день продолжает свою, полную успехов, профессиональную деятельность, которая вывела его на лучшие сценические площадки мира. Такие как Медисон-сквер-гарден и Карнеги-холл в Нью-Йорке, «Олимпия» в Париже, концертный зал «Россия» и Кремлевский Дворец в Москве, «Палладиум» в Лондоне и множество других театров Америки, Японии, Австралии, Европы и, естественно, Испании.

Более ста альбомов записал Рафаэль на протяжении своей долгой и плодотворной творческой жизни. Практически все они сразу же становились хитами продаж и обретали золотое и платиновое достоинство. Среди его премий имеется даже уникальный – в музыкальном мире их всего четыре – урановый диск, полученный за продажу более 50 миллионов экземпляров одного альбома.

Как актер Рафаэль снялся в главных ролях в девяти художественных фильмах и бесчисленном количестве мюзиклов. В числе кинорежиссеров, с которыми он работал, один из наиболее знаковых режиссеров Испании Марио Камус.

В 2009 году певец отметил свой золотой юбилей жизни с музыкой. И за эти последние несколько лет, с 2008 по 2013 Рафаэль записал шесть новых дисков, причем и они сразу стали уже неоднократно и золотыми, и платиновыми.

В чем же заключен секрет такого успеха, такого творческого долгожительства? Возможно, внимательный читатель найдет ответы на многие вопросы такого рода, прочитав эту книгу.


Моим родителям Рафаэле и Франсиско,

моей жене Наталии,

моим детям Хакобо, Алехандре и Мануэлю

и всем тем, кто, живя в разных странах мира,

хотя бы одну минуту своего времени посвятил тому,

чтобы послушать мой диск или сходить на концерт,

позволив мне, тем самым, заниматься моим любимым делом,

посвящается.


## Глава I. Мой район. Мои люди. Отец Эстебан

Я родился в Линаресе, в провинции Хаен, 5 мая 1943 года. Дата совершенно анекдотичная, поскольку, как на нее ни посмотри, вот уже много лет мне есть и будет 23 года: не больше и не меньше.

Мои первые воспоминания восходят к тому времени, когда мне было года четыре. Мне сразу же хотелось бы подчеркнуть, что я не претендую на точность дат, кроме тех, естественно, которые касаются моей творческой карьеры. Не думаю, что моя жизнь имела такое значение, чтобы была необходимость уточнять день, месяц или год каких-либо происшествий, встреч, разногласий, забавных историй и т. д. Важно то, что было, где и как, и не обязательно, когда именно. У моей истории нет историографов.

Я результат всего того, что следует далее. Название этой книги, очевидно, наилучшим образом пояснит вам, почему я взялся за это нелегкое дело. «А завтра что?» Все, кому известна моя песня под названием «Я расскажу тебе о своей жизни», так или иначе знают, что я этого никогда не делаю. Тем не менее, сейчас, на страницах этой книги, я попытаюсь это сделать с наилучшими побуждениями и настолько, насколько мне позволит моя память.

Итак, я начал с того, что отсчет моих первых воспоминаний я веду с тех пор, когда мне было года четыре.

Мы жили тогда в Мадриде, на третьем этаже в доме номер один по улице Каролинас на углу Браво Мурильо, напротив церкви Сан-Антонио.

Тот квартал, возле площади «Четырех дорог», запечатлелся в моей памяти как очень симпатичное и приветливое – а порой и жестокое место. (Спящая, в те времена моего детства, Андалузия только ожидала своего пробуждения, чтобы потом раз и навсегда войти в мою жизнь. Сегодня я не только ощущаю себя андалузцем до мозга костей, но и являюсь им. И еще как! Но об этом у нас еще будет время поговорить.)

В четырех-пятилетнем возрасте, как я уже говорил выше, мой пейзаж ограничивался улочками квартала Альварадо, и в моей памяти они всплывают сейчас как что-то светлое, теплое, радостное и ни с чем не сравнимое.

Сегодня я знаю, до какой степени та яркость переплеталась с голодом и горем и что, не осознавая того, мы больше пели, чтобы не плакать. Я знаю это, потому что мне об этом рассказывали.

До шести-семи лет я был счастливым ребенком. Или, по крайней мере, такие чувства связывают меня с тем периодом жизни. Я закрываю глаза и вижу, как бегу в церковь Сан-Антонио, чтобы занять свое место под новым, сверкающим органом в первом ряду церковного хора, в котором я был солистом. Дирижерскую палочку дорогого отца Эстебана, капуцинского монаха, который, сам того не осознавая, написал первую фразу в партитуре моей музыкальной жизни, которая позже прозвучит в самом Карнеги-холле в Нью-Йорке. Придет успех, пройдут годы, а она все будет звучать. Ни отец Эстебан, ни миловидный и шаловливый мальчишка, каким я был в то время, не могли себе представить, до какой степени Музыка войдет в мою жизнь, и какой станет моя жизнь в Музыке. И что закрутится вокруг персоны Фалина, как меня тогда ласково называли.

Мое имя начиналось с буквы Ф, от Рафаэлин. Насколько мне помнится, так меня назвал мой брат Хуанито. У меня трое братьев и сестра, которую я не знал, поскольку она умерла спустя несколько месяцев после рождения. Если бы она была жива, то была бы старшей.

У меня еще есть брат Франсиско, который ушел в армию, когда я был маленьким мальчиком, и до его возвращения я потерял его из виду. За ним следует Хуанито. И, наконец, Хосе Мануэль, который родился, когда мне было девять лет. Так что я для него был вроде отца.

Во всех смыслах Хосе Мануэль был для меня больше, чем брат, он был мне как сын. Он был тем, кого я должен был защищать. Несмотря на необходимость немного опередить время, – нечто для меня несуществующее, или существующее в несколько ином, отличном от понимания других смысле, – должен рассказать, насколько значительным событием для моего детства стало рождение брата.

Я бы даже сказал, что именно тогда я почувствовал себя по-настоящему взрослым. Конечно, во многом я уже таким и был, принимая во внимание возраст моих друзей, доверие, возлагаемое на меня моей матерью, ответственность, которую я, сколько помню, брал на себя, и многие другие причины.

Но до появления на свет Хосе Мануэля я в полной мере этого не осознавал. Я понял это именно в тот самый момент, когда впервые взял брата на руки.

В один прекрасный день я пришел в церковь на репетицию и очень серьезно сказал: «Завтра не рассчитывайте на мое пение, потому что завтра мы идем в больницу, где должен родиться мой младший брат». Именно так, – как напомнил мне недавно отец Эстебан, – я и сказал.

Малыш вошел в наш дом, когда мне было (уже!) девять лет. Я занимался им, отдавая все силы и душу. Я первым взял его на руки, после моей матери, конечно. И с ним на руках мы вернулись домой. Я был в коротких штанишках, но чувствовал себя отцом.

Его отец, который был также и моим, лежал больной и не смог пойти в больницу. Это был еще один повод для того, чтобы я почувствовал себя ответственным до такой степени, что, спустя годы, отправил своего младшего брата в больницу на операцию, испугавшись аппендицита, которого у несчастного не было и в помине! Но, поскольку в нашей семье все делалось так, как говорил я, моему брату все же сделали операцию. Именно так! У бедняги ничего не обнаружили! Бывает же такое!

Мой маленький брат...

Хотя ему, несчастному, исполнилось больше лет, чем мне. Естественно! Кто им приказывает? Они начинают бежать без остановки, а затем умирают. От старости.

Со мной такого никогда не случается.

Мой брат Хосе Мануэль появился на свет в неплохие времена. Не в хорошие, ибо таковыми они не были. Но в неплохие. По крайней мере, уже не было того голода и трудностей...

В то время, естественно, я жил в стороне от всякого рода политических вопросов. Мой мир на протяжении многих лет находился за пределами такого рода тем. Я видел то, что видел, и имел свое представление обо всем, что происходило вокруг меня. Но у меня не было возможностей для абстрактного восприятия происходящего. С другой стороны, невозможно размышлять о чем-либо без дополнительной ежедневной информации, основываясь лишь на той, что ограничивалась рамками нашего квартала. Одним словом, это было выживание. Я был маленьким экстравертом. Мальчиком улицы. Классическим испанским ребенком, довольно упитанным, очень продвинутым и, как мне рассказывали чрезвычайно надежные свидетели, весьма симпатичным. Симпатичным, но вредным. В прямом смысле этого слова. То есть, неугомонным озорником.

Я всегда очень любил своих родителей. И если маму любил не больше, то восхищался ею уж точно больше. Возможно, потому, что всегда больше общался с ней, и она всегда всех защищала.

Мой отец был замечательным человеком, но моя мать была исключительной личностью.

Она все сглаживала.

Эту Рафаэлу – так ее звали – ничто не могло вывести из себя.

Ей не нравилось ее имя. То, что ее звали Рафаэла, ей казалось ужасным. Я же, наоборот, нахожу это имя замечательным. Не потому, что так зовут итальянскую певицу Рафаэлу Карру. Рафаэла... как прекрасно звучит! Конечно же, имена всегда зависят от моды, а в те времена девочек называли Антония, Хосефина, Мерседес, как сейчас называют Вивианами, Ребекками или Ванессами...

В общем, мой отец нарек меня Рафаэлем и, как мы вскоре убедимся, он обладал особым чувством юмора в том, чтобы насолить моей матери. В метриках он зарегистрировал меня под именем Рафаэль. И точка. Однако когда меня крестили, моя мать настояла на том, чтобы мне дали еще имя Мигель. Таким образом, меня зовут Мигель Рафаэль, хотя во всех юридических документах я фигурирую как Рафаэль. И все из-за причуд моих родителей! Все это произошло в Линаресе. Мой отец работал в муниципалитете, и его перевели в Мадрид, благодаря, как потом мне рассказали, одному его другу. Таким образом, у меня нет ни одного детского воспоминания, связанного с Линаресом.

Мои первые воспоминания, как я уже говорил, связаны с Альварадо. Я не страдал от нехватки воображения – как раз его у меня в то трудное время было предостаточно. Я играл на асфальте в чапас[1], ставил, так сказать, импровизированные шоу на тротуаре, состоявшие из песен и танцев, или читал из подъезда своего дома проповеди для моих верных «прихожан», тогдашних моих зрителей. Все эти дети, хотя и были старше, а зачастую – значительно старше меня, с энтузиазмом принимали мои выдумки. Я знаю это, поскольку уже тогда мне неистово аплодировали. Все, что я ни делал, сопровождалось овациями.

Несмотря на жаркие аплодисменты, которыми награждали меня мои друзья по музыке и играм, ничто мне не давало ни малейшего намека на ту славу, которая ждала меня за ближайшим поворотом очень недалекого будущего.

Ничто!

Я ведь тогда хотел быть портным.

Именно так: портным.

Естественно! Потому что портной, который жил и работал на соседней улице, был для меня образцом жизненного успеха. И я хотел так же, как он, иметь свою собственную мастерскую и служащих, и зарабатывать так же много, как мне тогда казалось, и иметь такую же большую вывеску на фасаде дома, на которой было бы написано: «Фалин, портной», хотя его и звали не Фалин.

По правде говоря, я не помню, как его звали. Но зато очень хорошо помню, как я мечтал, что, если буду портным, мне не придется ходить в магазин и покупать еду в кредит. Если ты портной – тебе не нужно стоять в очереди в кино, беспокоиться о чем-то другом, кроме костюмов, которые шьют твои служащие, и получать за них потом деньги, потому что ты – портной, а быть портным означало иметь в жизни все.

Мне иногда говорили: «Фалин, ты будешь артистом!» А я: «Ну да, артистом! Вот еще! Я хочу быть портным!»

Для меня было совершенно очевидно, что единственным отличием профессии портного от всех остальных профессий были деньги и власть, которые я приписывал владельцу швейной мастерской нашего квартала.

Мне в те времена даже в голову не приходило, что я мог бы стать тем, кем я стал. Хотя уже тогда именно я всегда и во всем был главным. Всегда. В играх, в хоре, на улице, дома, вне дома... Всегда и во всем. И все это только потому, что моего воображения и моей инициативы с лихвой хватало на меня и моих друзей по играм.

Не перестает удивлять то, что все эти ребята были намного старше меня и, тем не менее, плясали под мою дудку. Бедняги, как же я их доставал! Я рассаживал их и небрежно бросал: «Сейчас будем делать это. А теперь я – это, а вы – то». Несмотря на то, что они были гораздо старше меня, все повиновались беспрекословно. «А теперь я буду петь, а когда закончу, вы мне будете аплодировать. Смотрите, не забудьте поаплодировать!»

И так весь день напролет.

Мои друзья детства...

Бедняги, они были травмированы мной. Если правда то, что говорят психиатры, может, кто-то из них так и не избавился от этой травмы.

Я действительно слишком много командовал, для своего возраста. А они, будучи старшими, чересчур подчинялись. Так, словно я был военным.

Но где там, я ведь им не был.

Я хотел быть портным, об этом я без устали говорил всему нашему кварталу.

В нашей квартире было четыре балкона. Один выходил на Браво Мурильо, а три других – на улицу Каролинас, откуда я мог видеть церковь Сан-Антонио, расположенную на углу. Я ее вижу как сейчас.

Район Альварадо. Церковь Сан-Антонио. Там началась моя история. Маленькая, но длинная.

В один прекрасный день мой брат Хуанито схватил меня за руку и, как всегда, по просьбе моей матери сказал мне: «Пойдем, Фалин, один человек хочет познакомиться с тобой».

И привел меня к человеку, который должен был заняться моим образованием, как музыкальным, так и общим. Это был отец Эстебан.

Отец Эстебан де Сегоньяль, капуцинский монах из церкви Сан-Антонио.

Кажется, тогда отцу Эстебану купили прекрасный орган, и он как раз организовывал хор мальчиков при церкви. Ему удалось собрать шестьдесят мальчиков, среди которых был и мой брат. Всем им было уже по 8 или 9 лет, а я был четырехлетним гномом.

В тот день, когда я появился в жизни отца Эстебана, он был в отчаянии.

Он был в отчаянии, ибо, как мне рассказали позже, в тот момент он был одержим идеей ставить сарсуэлы с последующим представлением их в колледже, который находился недалеко от площади «Четырех дорог». Это был колледж пресвятой девы Пилар, которому принадлежал театр – довольно приличный по тем временам.

Дело в том, что отцу Эстебану нужен был мальчик, умеющий петь и танцевать. То есть такой, который умел бы не только петь в хоре, а представлял бы собой нечто более универсальное. Тогда Хуанин – мой брат, я его звал Хуанин, – сказал ему:

– Ну, у меня есть брат, который дни напролет поет и танцует, но он очень маленький.

Перед отцом Эстебаном забрезжил свет надежды, лучше и не скажешь.

– Ну, и чего ты ждешь? Хоть он и мал, тащи его сюда.

Хуанито притащил меня за руку. Ну и я устроил им переполох!

Колледж содрогнулся. Я все поставил с ног на голову.

Когда отец Эстебан увидел меня, такого маленького и тщедушного, он сердито взглянул на Хуанито, повернулся ко мне и спросил меня очень строго:

– Стало быть, поешь?

– Да, пою.

– И что же ты поешь, позволь узнать?

– Я? «Тани».

–  «Тани»?

– Да, в которой поется о...

И я принялся петь очень популярную в то время песенку: «Ай, Тани, Тани, моя Тани, ай, Тани, Тани, моя Та!». Отец Эстебан не верил своим глазам.

– А танцевать? Тоже умеешь?

– Еще как!

Умел ли я танцевать! Да хоть всю жизнь, если понадобится!

И я принялся танцевать и петь, как ни в чем не бывало, махать руками, подражая оригиналу.

Да уж, устроил я им веселье!

Все ребята аплодируют, отец Эстебан на седьмом небе от счастья, а я выделываю нечто столь же естественное для меня, как заснуть, когда хочется спать.

В итоге, я стал первым голосом. Солистом хора. Естественно! Ведь я был тем единственным, кто мог выражать себя языком песни и танца, единственным, кто мог двигаться по сцене, и вообще делать все, что бы мне ни предложили в будущем. Таким образом, с этого момента я стал «звездой» хора. Из шестидесяти детей именно я обладал настоящим голосом. Все великаны, по крайней мере, таковыми они мне казались, и я – четырехлетний гномик во главе.

По правде говоря, я в своем колледже был счастливым ребенком. Не по результатам учебы, конечно. Учеба мне никогда не нравилась. Представьте, меня даже выгоняли три раза из школы! Хотя все это было напрасно, поскольку потом у них не было другого выхода, как взять меня обратно.

Нормально.

Меня выгоняли, потом восстанавливали, потому что я бежал из школы иногда со слезами на глазах, иногда делая вид, что плачу, и возвращался с отцом Эстебаном или с другим дежурившим монахом. Я слышал, как они говорили:

– Оставьте его, этот парень не может уйти из школы.

И другие:

– Да он ничего не учит, не хочет учиться, крутится, всегда создает вокруг себя много шума, досаждает другим. Это не ребенок, это землетрясение, стихийное бедствие!

Ответ моего покровителя был всегда приблизительно одинаковым:

– Посадите его на последнюю парту, делайте, что хотите, но этот ребенок должен научиться читать и писать так же, как и другие дети. Он не может оставить школу, потому что он нам нужен. Послушайте, сколько раз это надо повторять, черт побери! Этот ребенок – первый голос в хоре, и мы не можем без него обойтись.

Я же, зная все это, пользовался их заступничеством. И не раз!

В конце концов, я ничего для этого не делал. Я просто пришел, чтобы решить проблему отца Эстебана. Возможно, тогда я еще не был способен так думать и говорить. Но я это отмечал, интуитивно, поскольку с самого детства интуиция играла для меня важную роль в познании вещей, особенно в моменты выбора.

Несмотря на свой возраст, я чуял, что отцу Эстебану нужен был поющий и танцующий мальчик, каким бы маленьким он ни был. И этим мальчиком оказался я, который умел все это лучше кого-либо другого.

И из этого нужно было уметь извлечь пользу.

Но не весь путь был усеян розами.

Еще бы!

Я не умел произносить букву «р». Я говорил «Гафаэль». Для того, чтобы исправить дефект речи, отец Эстебан придумал мне песенку «на тему», изобилующую буквой «р».

Вот ведь незадача! Ни одного «р» я не мог произнести так, чтобы это понравилось отцу Эстебану. Как будто я родился во Франции. Нет, хуже. Отец Эстебан отчаивался и давал мне подзатыльники, да так, что у меня искры летели из глаз. Сколько подзатыльников я получил из-за этой буквы «р»! Отец Эстебан: «Рыба». А я: «Гыба». И бац! Он: «Краб». А я: «Кгаб». Бац! Опять искры из глаз.

Так что, выражение «без муки нет науки» у меня всегда ассоциируется с буквой «р». Это правда.

Правда и то, что до большой крови никогда не доходило, и отец Эстебан носил меня на руках. Конечно же, я был ему нужен, поскольку был чем-то исключительным. По крайней мере, в его планах.

Я всегда был «особенным». Но это другие ставили меня в первый ряд. Делали меня первым. Всегда во главе. Сам я для себя этого не выбирал. Правда, и для того, чтобы принять это, необходимо иметь некий внутренний стержень.

Но не я так решал. Меня всегда выбирали.

Ведь и ту встречу с отцом Эстебаном организовал не я. И в церковь я пришел не по собственному желанию – меня туда за руку притащил мой брат. И солистом, первым голосом хора меня сделал отец Эстебан, потому что у него не было другого такого голоса. То, чего я в тот момент не мог осознавать. Должно быть, я был действительно нужен, судя по фактам, о которых отец Эстебан любезно рассказал мне совсем недавно, когда я занимался поисками свидетелей своего прошлого, в котором мне стоило большого труда разобраться. Очевидно, именно я был им настолько необходим, как я уже говорил, что были нарушены все правила только для того, чтобы я пел в хоре.

Невзирая на мой слишком юный возраст, меня вынуждены были взять в колледж и держать на «особом положении». Хотя я был на четыре года младше остальных. Я тогда еще не знал ни бе ни ме. Ни остальные буквы. Поэтому меня просто заставляли их учить. Я был отдельный случай.

Я обладал всеми необходимыми им качествами. И был лучшим из того, что у них было. Им нужна была белая ворона. Это не я так сказал, однако не вижу причин не говорить об этом, поскольку именно так все и было.

То, что я был первым, для меня всегда было чем-то естественным. Это было некой данностью. Превосходство – я это говорю без тени высокомерия, поскольку все еще (правда, теперь уже меньше) мой дар не перестает меня удивлять.

Приведу пример. Один из немногих.

Моя победа в Зальцбурге, одержанная в детстве (позже я коснусь этой темы и расскажу то немногое, что смогу).

Вернувшись из Зальцбурга, я должен был бы задрать нос. Я победил во всех номинациях! Сопляк, по решению жюри ставший «лучшим голосом Европы». На краю света, как казалось нам, мальчишкам квартала Альварадо. В соперничестве с детьми из стольких стран мира и такими известными коллективами, как «Венский хор мальчиков» и «Детская капелла Мехико». Любой другой мальчик превратил бы эту награду в знамя и, по возвращении, сам бы мог превратиться в несносное существо. В «лучший голос Европы». Вот он я! Тщеславие – мелкое оружие в руках наглого мальчишки, никогда не выезжавшего за пределы своего квартала. Ведь Европа тогда казалась нам такой далекой. Я же вернулся, словно никуда и не ездил, как будто за угол сходил. Я не придал значения ни поездке, ни самой европейской награде. Не из тщеславия, мне это чувство было незнакомо, ни тем более из ложной скромности. Это было что-то совершенно естественное. Разве не я с четырех лет был солистом хора, в котором пели дети, в большинстве своем вдвое меня старше? Разве не я бессменно исполнял главные роли в сарсуэлах, которые ставил отец Эстебан?

Я воспринимал все это как данность, по-другому и быть не могло. И я не мог стать «несносным мальчиком Висенте»: во-первых, меня звали по-другому, а во-вторых, в моем районе «несносный» просуществовал бы меньше, чем пирожное меренге у дверей колледжа.

Лидерство было у меня в крови. Я не ходил по району, крича об этом на каждом шагу. Никогда. Мне бы такое и в голову не пришло, да мне бы этого и не позволили.

Тем не менее, я верховодил среди тех, кто был старше. И никогда не задавался вопросом: «почему»? Так было. И все. Четырех-пятилетние дети не задумываются о проблемах власти. Упаси Боже! Я верховодил, не отдавая себе в этом отчета, а другие подчинялись по своей воле. Как и я, не задаваясь этим вопросом.

Хакобо, мой старший сын (которому, кстати, уже исполнилось больше лет, чем мне) сказал мне недавно по поводу моего последнего успеха в Нью-Йорке:

– Если бы со мной произошло то, что с тобой, я стал бы абсолютно невыносимым.

Немного задумавшись, я ответил:

– Видишь ли, сынок, гораздо легче не становиться невыносимым...

– Вижу, что для тебя это не столь важно.

– Нет-нет, я за все очень благодарен судьбе, но... поскольку я рассчитываю на еще больший успех завтра, то он меня волнует больше того, что уже произошло. Но для того, чтобы это случилось, я должен много и упорно работать. Постоянно оттачивать свое мастерство. Я все время чему-то учусь. В этой профессии никогда нельзя останавливаться на достигнутом. И тот идиот, который решит, что уже схватил Бога за бороду, ровным счетом ничего из себя не представляет. Думать, что ты всего добился, – это наихудший способ признать свой провал. Впрочем, многие этого так и не осознают и терпят поражение. У меня нет границ, и пусть мне их не определяют, пусть дадут мне бежать до конца, не связывая рук.

Хакобо, как и другие двое моих детей, чрезвычайно прозорлив и требователен к правде и истине во всем. Не знаю, остался ли он доволен моим ответом, но это было все, что я мог ему сказать. Это все, что я могу сказать и самому себе.

Во всяком случае, его вопрос не показался мне странным. Моим детям, должно быть, очень приятно видеть, с каким уважением ко мне относятся люди. Это уже вопрос не просто восхищения. Теперь это уже проявление уважения, большого уважения. И не к знаменитости, нет. К личности.

Мне вспоминается мой недавний визит к стоматологу. Кажется, со мной тогда был мой сын Мануэль. Его очень удивила та теплота и уважение, с которыми меня приняли люди, находившиеся в консультации. Это не были мои фанаты, и я не был на сцене. Это были обычные люди. Вот я и дошел до того места в своих воспоминаниях, где хочу сказать о том, что я – совершенно обыкновенный человек, у меня, несмотря на всю их исключительность, совершенно обыкновенные жена и дети. В моем доме нет ни крикунов, ни грубиянов. Мы все любим и уважаем друг друга, как нормальные люди.

Сцена – это совсем другое дело.

Публика с уважением относится ко мне и к моей семье. Я – не завсегдатай вечеринок, не герой светской хроники... За примером далеко не нужно ходить. Для того, чтобы мое имя появилось в бульварной прессе, мне необходимо было получить удар током от микрофона на концерте в Барселоне.

Это не потому, что я не позволяю видеть себя, просто меня не видят. Я хочу сказать, что не прячусь специально. У меня нет какой-то специально разработанной стратегии, чтобы оставаться незамеченным. Хотя какие-то свои приемы у меня, конечно же, есть.

Я выхожу из самолета первым, а сажусь – последним. Когда у меня нет гастрольных поездок, я стараюсь больше бывать дома с семьей. Я почти никогда не выхожу из дома по вечерам. Да-да, именно так. Я не выхожу из дома без большой необходимости. И дело не в том, что я прячусь от людей, какая глупость! Просто я стараюсь как можно меньше привлекать к себе внимания. А поскольку, к счастью или к несчастью, это чрезвычайно трудно, то я создал для себя некий механизм защиты.

Трудно привести пример, когда меня можно было бы сфотографировать вне работы. Впрочем, когда я работаю, это тоже очень непросто сделать. Ты или успеваешь за мной, или меня уже нет. А за мной действительно очень сложно поспеть. Редко кому это удается.

Однако вернемся к моему детству. На чем мы остановились?..

В детском возрасте я не усложнял свою жизнь вопросами «быть или не быть».

Мне хватало того, что я помогал своей маме, и был всегда зависим от всего и от всех, так что мне некогда было думать о себе.

Если бы я был тщеславным ребенком, то не пользовался бы такой любовью и уважением окружающих меня людей. Мне бы не доверяли хозяева магазинов. Меня бы не любила сестра портного, которая была намного старше меня.

Я был ребенком, который влюблял в себя.


## Глава II. Моя мать

То, о чем я собирался рассказать, поможет вам лучше понять меня, когда я говорю о моем детстве как о чем-то «счастливом».

Хотя не все было гладко, как на параде.

...Мой отец был строитель и каждый день рисковал жизнью, работая на лесах за 40 сентимо. Эти гроши плюс то, что маме удавалось добыть ценой неимоверных усилий, было все, что поступало в дом.

Затем, когда отец остался без работы, моей матери пришлось соглашаться на любую работу.

Это были очень тяжелые времена.

Но моя мама не пасовала ни перед чем, подобно львице, борющейся за своих детенышей; она добывала воду из пересохшего колодца.

Например, она добилась того, что отец Эстебан достал какие-то талоны, чтобы мы с братом могли обедать и ужинать бесплатно в столовых социальных служб.

Я говорю о социальной службе, потому что это действительно было в моем детстве. Но я ни в коей мере не кичусь своей бедностью, ни тем более не стыжусь этого. Просто все это часть моей жизни, и точка.

Лично я доволен, что мне пришлось пройти через эти испытания.

Если уж выбирать, я бы предпочел пережить нужду. Ибо, благодаря ей, я гораздо лучше сумел оценить то, что пришло в мою жизнь позже.

Вспоминая тот период своей жизни, я по достоинству могу оценить то, что имею сейчас. Надеюсь, вы правильно меня понимаете? Воспоминания не пугают меня, но мне не нравится постоянно ворошить прошлое. Я предпочитаю строить планы на будущее, а не изводить себя тем, чего уже не изменишь.

У меня не осталось рубцов на сердце. Что прошло, то прошло.

Для меня всегда существует только завтра. Я думаю только о завтра. Вчера для меня нет.

Ну, например, представим, что у меня бешеный успех в Париже. Потом я покидаю этот город, самолет взлетает, а у меня на глаза наворачиваются слезы. Возможно, это срабатывает некий защитный механизм, облегчение или просто мой способ избавиться от напряжения. Никто этого не видит. Я надеваю темные очки и плачу. Плачу сам для себя. Глядя в иллюминатор на удаляющуюся землю, я спрашиваю себя: «А вернусь ли я еще?» Задаваясь этим вопросом, я не думаю о возвращении в качестве туриста или гостя – это я могу сделать, когда мне захочется. Нет. Вопрос состоит в том, вернусь ли я в этот город и в театр, где только что выступил с триумфом, будучи тем, кто я есть.

Для меня жить – значит смотреть вперед.

А завтра?

Один забавный случай поможет вам понять мой взгляд на жизнь. Это произошло гораздо позже того времени, о котором мы сейчас ведем речь. Намного позже.

В тот день Франк Пурсель, не выдержав больше, прямо в гримерной бросил дирижерскую палочку к моим ногам. Каждый день девяносто второго года, что мы вместе работали во Дворце Музыки в Мадриде, бедняга – я это говорю с большой теплотой и любовью, поскольку это великий музыкант, который никогда не имел ничего общего с беднягой, – приходил ко мне в гримерку после каждого выступления и обычно взглядом спрашивал меня: «Как все прошло?» И получал неизменный ответ: «Плохо, очень плохо. И скрипки звучали ужасно, и свет был выставлен плохо... да и сам я был плох».

Все было неправильно.

Естественно, что он был огорчен, а мое занудство просто его достало. Ну, что тут скажешь!

Пока однажды, кажется, после исполнения последней песни, находясь уже за кулисами, я не повернулся к нему и не показал жестом «О'кей». Очевидцы утверждают, что я с воодушевлением повторил этот жест несколько раз. Франк Пурсель, должно быть, очень удивился знаку одобрения и решил, на всякий случай, заглянуть ко мне и получить одобрение лично. Однако, пока я несколько раз выходил на поклон к аплодирующей стоя публике, мое воодушевление улетучилось.

Таким образом, когда маэстро подошел к двери моей гримерной, вся моя эйфория уже прошла. Этот добрейший человек, с распростертыми от радости объятиями и с улыбкой до ушей, начал что-то бормотать. Нет, я, конечно, знаю, что, – поскольку переводчик, уже пожилой, невысокого роста мужчина (надо же, сколько мелочей мы способны запомнить с бесполезной точностью), – поспешил перевести:

– Как здорово все прошло сегодня! Не так ли?

Воодушевленный и переполненный иллюзиями, он продолжал говорить, а я, Raphael, артист, повернулся к нему и вместо того, чтобы сказать (что непременно сделал бы обыкновенный человек Rafael, если бы мог): «Ну да, маэстро. Все хорошо. Спасибо, большое спасибо. Мне тоже очень понравилось, и т. д. и т. п.»... Но нет. Я посмотрел ему в глаза и небрежно бросил:

– Вы так думаете? А завтра что?

– Нет! – воскликнул маэстро, бросив дирижерскую палочку и схватившись за голову. Он вышел, не хлопнув дверью только потому, что хорошо воспитан, но я уверен, что в тот момент он готов был меня задушить. И у него имелись на то все основания.

Он должен был оставить меня за мой невыносимый характер.

Это ужасно. Близкие мне люди – жена, дети, мои лучшие друзья не устают повторять мне: «Ну, живи ты сегодняшним днем, наслаждайся тем, что имеешь!»

Не могу. Это просто невозможно.

Предположим, что сегодня я с большим успехом заканчиваю выступление, однако два выступления, которые ждут меня завтра, – это единственное, о чем я думаю, пока выхожу на поклон. И так всегда. Это константа моей жизни, как личной, так и артистической.

Всегда завтра...

И когда я был ребенком, было так же. Какая пытка! Боже мой! Какая пытка!

Приведу еще один пример, который считаю достаточно красноречивым. Даже если при этом мне придется нарушить строгий хронологический порядок моего повествования. (К тому же, я его уже нарушил, рассказав про историю с Франком Пурселем, и, кажется, ничего страшного не случилось.)

Вернемся на улицу Каролинас. В нашем доме жила одна девочка, соседка сверху. У всех в детстве бывали такие соседки. Тогдашний мой лучший друг по имени Гильермо жил дверь в дверь с нами. И был он на пять лет старше меня, что является второй основной константой моей жизни относительно друзей и подруг.

Маленькая соседка мне ужасно нравилась. Моему другу Гильермо тоже.

Она, конечно же, выбрала старшего. Логично. Мне было девять лет, а Гильермо четырнадцать. В этом возрасте пять лет разницы – слишком много для того, чтобы на равных соперничать в вопросах любви. Соседушка была влюблена в моего друга, хотя, когда тот оставлял ее с носом или давал тумаков, она всегда прибегала ко мне. А я всегда ужасно злился. Я не осознавал, что для этой девочки был еще ребенком. Я просто не хотел этого осознавать. Мне не хотелось осознать, что в девятилетнем возрасте меня считали шкетом, в то время как Гильермо, которому было почти четырнадцать, – мужчиной. В этом возрасте девчонки – и тем хуже для них – предпочитают более взрослых. И ведут себя, как ненормальные. Предпочитают более взрослых, чтобы и себя чувствовать взрослее. Спешат. Спешат... Придет время, из которого уже нельзя будет вернуться. Никогда не мог этого понять.

Гильермо всегда был болезненным мальчиком. Очень болезненным. Потому и умер очень рано. Я уже не жил в этом квартале, когда узнал о его смерти. Я воспринял его смерть очень тяжело. Хотя мы уже долгое время не виделись, известие о его смерти меня просто оглушило. Возможно, потому, что на протяжении тех лет, когда мы были соседями и друзьями, мне всегда хотелось быть похожим на него. Или даже быть им. Чтобы соседка сверху втюрилась в меня. А я бы мог оставлять ее с носом или награждать тумаками.

Я был просто околдован этой девочкой. И я, и все мальчишки нашего квартала. Гильермо тоже. Но она смотрела только на него, на моего друга, такого болезненного и обреченного на преждевременную смерть. И он это знал – не то, что умрет так рано, а то, что соседушка так по нему сохнет, – и, поскольку был уже «мужчиной» четырнадцати лет, то и водил бедную девочку за нос. Приходил неожиданно и точно также оставлял ее, и тогда она всегда прибегала ко мне. Прибегала ко мне, чтобы говорить о другом. Чтобы поплакать мне в плечо.

Но прибегала все-таки ко мне. И вот это служение платочком для чужих слез – еще одна из констант моей жизни.

Дело в том, что эта девочка, должно быть, что-то оставила во мне. Что бы это ни было. И по прошествии времени, когда я был уже популярным, довольно популярным, я снова решил встретиться с ней.

Не знаю, что за странная прихоть заставила меня искать ее телефон. Но факт тот, что я его нашел. Думаю, что по фамилии ее родителей или по названию улицы. Не помню.

Но я его нашел и позвонил ей.

Когда она узнала, кто был на другом конце провода, то буквально окаменела. Она не могла в это поверить. Она следила за моей артистической карьерой, за моими успехами. Возможно, думала, что мои успехи стерли у меня в памяти наш квартал и его обитателей.

Прошло десять лет, а она так и не вышла замуж.

Возможно, если бы Гильермо не умер так безвременно, они бы поженились. Не везло соседушке сверху.

Однажды вечером я пригласил ее прогуляться. Мы встретились на углу улицы Каролинас. Это было моей первой ошибкой. Я приехал в квартал на своем новеньком сверкающем автомобиле. На роскошном белом «Шевроле». Это выглядело, как возвращение победителя... вот только у меня не было намерений, чтобы кто-нибудь меня увидел. Ну, и для того, чтобы меня никто не увидел, я даже не вышел из машины. Я остановился на углу ее улицы, где она меня ожидала, – улицы, которая столько времени была и моей, – распахнул правую дверцу, жестом пригласил ее сесть рядом. Я уже не помню, как мы поприветствовали друг друга, но помню, что именно в этот момент она мне сказала: «Малыш, какого черта ты здесь делаешь?» Это прозвучало, как удар. Словно сильный хлопок дверью. Мне вдруг показалось, что все рухнуло. Ничто, абсолютно ничто, даже отдаленно, не напоминало мне в ней ту девочку, в которую я был безнадежно и навеки влюблен. Вечность длиною в десять лет.

Однако ведь это я, в конце концов, позвонил ей и назначил свидание, она-то не была виновата в том, что превратилась в совсем незнакомого мне человека, поэтому я попытался собраться с силами. Но все было напрасно.

Ни ее голос, ни жесты не имели ничего общего с той девчушкой с верхнего этажа, которая приходила ко мне с жалобами на выходки Гильермо.

Взяв себя в руки, я отвез ее в один из модных тогда пабов. Довольно приятное немноголюдное и не шумное место, где можно было спокойно поговорить в приятном окружении. Он назывался «Эль 13», а его хозяином был мой большой друг, Висенте Парра, находившийся тогда на подъеме благодаря своему фильму «Куда идешь, Альфонс XII?».

Там можно было поговорить! Вернее так: там можно было бы поговорить с тем, у кого было, что сказать.

У меня не было.

Я стал нервничать и даже слишком. Почувствовал себя очень некомфортно. И беспрерывно задавал себе один и тот же вопрос: «Какого черта я здесь делаю, если не знаю, о чем говорить и что сказать?» Я мог показаться грубым, поскольку у меня не было абсолютно никакого желания говорить с бедной девушкой, которая сейчас казалась мне откровенно некрасивой. Неужели она была такой и раньше? В любом случае для меня это уже не имело никакого значения.

Она говорила за двоих и без умолку. О том, как следила за моей артистической карьерой, как радовалась моим успехам, какой счастливой чувствовала себя, когда я позвонил ей: «Представляешь – мне, после стольких лет!»

Но я был совсем не расположен к этому.

Мне хотелось поговорить о нашем квартале, о моем доме – нашем доме – на улице Каролинас. Мне хотелось поговорить с этой посторонней девушкой про ту девочку, которая была похожа на себя саму несколько лет назад. Когда я знал ее так, что был буквально поглощен ею, а она настолько доверяла мне, что прибегала, чтобы выплакать мне на плечо печали, причиненные тем старшим, болезненным мальчиком, которому было суждено так рано умереть. Мне хотелось говорить обо всем этом. Но ничего этого уже не существовало.

Ничего уже не существовало. Ничего, имеющего ко мне отношение. Ни квартала, ни той девочки. Все то время безвозвратно ушло.

В тот момент я, как всегда, думал о завтрашнем дне. О том, что должен был записываться на следующий день на фирме «Испавокс».

Помню, сказал ей, что должен отвезти ее обратно домой, поскольку было уже поздно.

Мы молча вышли из паба, окунувшись в старый, давно забытый пейзаж.

Выходя из машины, она спросила меня: «Ты позвонишь мне?»

И я солгал:

– Конечно, подруга, конечно. Как я могу тебе не позвонить?

Я не позвонил.

Я знал, что могу причинить ей боль, что она превратилась для меня в незнакомку, что память мне изменила.

Тогда я раз и навсегда понял, что если мы что-то идеализируем, то наряжаем это в другие одежды. Что лучше оставлять все, как есть. Лучше не «взбалтывать». Невозможно снова пережить все, как было. А поскольку это невозможно, то попытка может быть опасной. Болезненной или просто напрасной.

Зачем?


Итак, вернемся к тому времени, когда мне было четыре года. В мои планы, естественно, не входило покидать свой район. У меня была моя улица, мои друзья, мой продовольственный магазин, в который меня всегда посылала мама, поскольку помимо моего дара смягчать сердца продавцов, я, в отличие от своих братьев, всегда был под рукой. Мой старший брат Франсиско уже, как и было положено, выполнял свой долг перед Родиной в Африке; Хуанито, помимо своей работы, много внимания уделял девушкам и поэтому всегда был чрезвычайно занят. Маленький же Хосе Мануэль еще не спешил с появлением на свет. Поэтому я больше всех был привязан к матери. Всякий раз, когда возникала проблема, моя мама обсуждала ее со мной. Вот так я научился быть патриархом дома. Именно тогда начал складываться мой менталитет лидера, несмотря на то, что тогда я был еще самым маленьким в семье.

Я всегда был и остаюсь главой своего дома, ответственным за себя и свою семью. Не из жажды власти или же самомнения, нет. Просто потому, что меня уполномочили на это, когда я был еще маленьким, и точка.

Я даже носил отцу судок с едой на стройку или сопровождал маму, когда она собиралась отнести его, оберегая ее от рабочих. Она была очень хороша собой, и на нее многие заглядывались.

Я считаю, что человек, сам того не сознавая, формируется в своем ближнем окружении.

Мои дети, например, впитывают ту атмосферу, которая царит у нас дома. Школа так сильно на них не влияет. Они живут интересами своей семьи, подражая во всем отцу и матери. Я твердо убежден, что так и должно быть. Я это усвоил еще в детстве. Меня никто не принуждал выполнять обязанности по дому вместе с мамой, рука об руку.

Моя мама всегда была для меня Ангелом-Хранителем. Даже тогда, когда я сам встал на крыло, и много позже. На протяжении многих лет я, возвращаясь из своих турне, всегда ехал прямиком домой, к моим родителям... Возвращался к истоку. И очень часто, когда мне предстояли длинные гастроли, я спрашивал маму: «Мама, ты не хочешь поехать со мной?» Иногда, очень редко, она говорила «да».

Однажды я взял ее в Соединенные Штаты. Затем она возвратилась, а я остался в Лас-Вегасе еще на месяц петь во «Фламинго». Должен рассказать об очень интересном факте. В один из дней, когда я выступал, произошла первая высадка человека на Луну.

Во всех казино шли прямые репортажи о прилунении. Но никто не обращал на это внимания: все были увлечены рулеткой. Я был поражен таким отношением к этому событию. Воистину, такое могло случиться только в Лас-Вегасе. А кто знаком с этим городом-казино, знает, что туда приезжают либо играть, либо смотреть шоу. Конечно же, внимание всего остального мира было приковано к этому грандиозному событию.

В то время я обычно брал маму с собой в разные страны. Но однажды мои продюсеры привезли ее в Мехико. Для меня это стало настоящим сюрпризом. Это был день моего рождения, и я пел перед семью тысячами в Аудиторио Насиональ. Во время финальных аплодисментов я вдруг увидел на сцене мою маму. Бог мой! Это не было предусмотрено, и я понятия не имел об этом. Я думал, что она в Мадриде, и ее появление на публике показалось мне неприемлемым.

Моя мама всегда давала мне возможность принимать решения. Она считала, что если я так решил, то все будет хорошо. Но в тот раз моего мнения никто не спросил. Ее просто использовали.

Произошел ужасный скандал. Занавес.

Вот уж действительно – кого больше любим, с тем и ругаемся. У нас с мамой бывали большие скандалы. Но не из-за меня, нет. По другим причинам и из-за разницы в точке зрения. Сейчас я раскаиваюсь в том, что ругался с ней. Хотя, с другой стороны, уверен, что, если бы наших ссор не было, ей бы их не хватало. Так она представляла себе отношения очень близких друг другу людей. Я всегда был для матери ее правой рукой. Мы очень любили друг друга.

До самого конца она полностью и во всем полагалась на меня.

Когда конец был уже близок, не знаю уж каким образом, но ей удалось его оттянуть. Меня не было рядом. Я работал далеко от Испании, и даже сам не знаю, каким образом почувствовал, что моя мама меня ждала. Без меня она не могла умереть. И я был рядом с ней в этот момент. Мы вдвоем, она и я. Потому что в один из дней, похожий на все остальные, я, по какой-то неведомой мне причине, интуитивно почувствовал, что должно было произойти.

Через несколько минут она ушла, чтобы уже с небес оберегать меня.

Словно взаимный договор был между нами. Она как будто даже в смерти полагалась на меня... Моя мама была великой личностью.

После ее ухода я стал единственным ответственным за все и всех и никогда не считал это бременем – ни тогда, ни сейчас. Так мне было суждено. Мне очень помогал мой старший брат, Франсиско, и самый младший, Хосе Мануэль. Хуан был уже женат и жил в Англии.

Получить бразды правления для меня было все равно, что стать президентом. Только за меня никто не голосовал. Меня назначили, выбрали единогласно, в прямом смысле этого слова. Одним голосом, чтобы быть точнее – голосом моей матери. Повторяя слова одной из самых известных моих песен, в день смерти моей мамы «я повзрослел в одночасье».

Она всегда обращалась ко мне: «Правда, Фалин?..» Или консультировалась: «Фалин, как ты думаешь, может, мы сделаем так?..»

Повседневные заботы.

Среди которых – пение в хоре, танцы в сарсуэлах, поставленных (для меня) отцом Эстебаном, и бесплатная еда в столовой социальных служб, плюс помощь по дому.

Именно я, – мне кажется, я уже говорил об этом раньше, – должен был ходить в магазин и просить, чтобы все необходимое мне давали в долг. Таким образом, с самого детства я научился брать на себя ответственность.

Очень хорошо помню, как иногда в магазинах меня, словно поддразнивая, спрашивали:

– А почему не пришла твоя мама, красавчик?

А я, весь из себя такой важный, отвечал:

– Потому что моя мама очень занята.

И она действительно была очень занята: занята нами, домом, тянула на себе семью, была обеспокоена здоровьем отца – в то время он был очень плох. Казалось, невозможно было делать столько дел, решать столько проблем, латать столько дыр...

Моя мама была непобедима... В жизни не встречал более сильного характера.

Она никогда не сдавалась, всегда находила решение.

Помню, – это один пример из тысяч подобных, – как-то у меня появились и стали повторяться приступы астмы, да такие сильные, что мне пришлось спать на балконе, полусидя, потому что я задыхался. Там, на свежем воздухе, я проспал все лето. Мы так никогда и не узнали, откуда пришел этот недуг и куда ушел (в один прекрасный момент все прошло). Моя мама, естественно, воспользовалась этой ситуацией (не имею понятия, как) и, договорившись с кем-то, устроила мне лечебные каникулы в одном из отелей Таррагоны вместе с другими мальчиками и девочками. Нечто совершенно невообразимое для доходов такой бедной семьи, как наша. Говорят, что она умела пользоваться любой возможностью для того, чтобы ее дети вышли в люди.

Я рассказываю все это для того, чтобы объяснить, какой была моя мать. Я очень хорошо знаю, что никогда не смогу быть таким, поскольку нет даже таких слов, чтобы хотя бы приблизительно описать человеческое величие этой женщины.

Это была необыкновенная женщина, которая всегда предстает передо мной в момент истины.

И я всегда беру на себя ответственность.

Когда мне было лет пять-шесть, был период расцвета черного рынка в Мадриде. Думаю, что и во всей Испании. Говорю «думаю», потому что тогда я еще не знал ни Испании, ни самого Мадрида. Мир для меня ограничивался моими тремя улицами, и всё. Однажды мама сказала мне: «Я еду за хлебом, и ты поедешь со мной». И мы стали ездить в деревню Кольменар, что неподалеку от Мадрида, покупали там хлеб у солдат (они его называли «сухарями») и возвращались обратно на грузовике. Мама сажала меня между водителем и собой, так, на всякий случай. Я уже говорил, что мама была очень привлекательной, а я был ее телохранителем. Мы возвращались с сумками, полными хлеба, и продавали его у входа на рынок Маравильяс.

Более всего из детства мне в память врезался день нашего с мамой отчаяния. Песета к песете, монетка к монетке нам удалось собрать сто песет. Целых сто песет по тогдашним временам! Мы поменяли их на одну бумажную купюру. Не в добрый час.

Я держал купюру в руках, вертел и рассматривал ее со всех сторон, не отрываясь, словно зачарованный... пока не уронил. Она упала в подвал, проскользнув сквозь решетки в полу при входе на рынок.

Купюра, которую я ласкал пальцами с нежностью, на какую только способен был мальчик из бедной семьи, пропала.

С каким отчаянием мы просили, чтобы нам разрешили спуститься в подвал! С какой тоской мы с мамой искали в мусоре среди крыс эту сотенную купюру – целое состояние, которое заключал в себе этот кусочек бумаги. Купюра в сто песет, которую мы так и не нашли.

Это был роковой день, который я и сейчас переживаю, словно это произошло сегодня.

Насколько помню, я впервые плакал от бессилия. Все это произошло, на самом деле, не по моей вине. И, тем не менее, банкноту уронил я, и идея поменять песеты на одну бумажку тоже была моей.

Вот так проходило мое детство, довольно счастливое, несмотря на эту проклятую банкноту.

Для меня жизнь была праздником, постоянным праздником. Я днями напролет пел и танцевал. Мне не было стыдно просить продукты в долг. Нет. Чтобы защитить свой дом, своих родителей и братьев, я был готов на что угодно. Там, где была песета, был и я, но только для того, чтобы принести ее в дом.

За исключением одного случая, когда я украл их в дынном ларьке.

Летом контейнеры с дынями устанавливали на улице, рядом с нашим подъездом, иногда мне поручали присмотреть за товаром. Однажды, не знаю, с какого перепугу, я зашел в ларек и взял из кассы сто песет. Чтобы сходить в кино! Честное слово, это было один-единственный раз, и все, что осталось, я вернул. Я потратил только на билет, а все, что осталось, вернул обратно в кассу.

Это действительно было всего один раз. Я клянусь. И все это из-за кино.

Если бы в тот самый момент, когда я брал деньги из ящика, мне сказали, что в один прекрасный день я буду по другую сторону партера, да еще зарабатывать при этом деньги, меня бы охватил такой смех, что пришлось бы отвезти меня в больницу.

Чего только в этой жизни не бывает! Как в кино!

Хотя, – в свое время я, насколько смогу подробно, остановлюсь на этом, – но, будучи ребенком, я никогда не мечтал о карьере киноактера (мне нравилось быть зрителем). Когда спустя много лет я стал сниматься в кино, то никогда не связывал это со своими детскими пристрастиями. По крайней мере, сознательно.

В любом случае, еще во времена, когда меня называли Фалином, я был очарован кино, а позже и театром до такой степени, что это, возможно, переходило границы нормального. Я с нетерпением ждал воскресенья, ждал, когда мне дадут деньги на кино. На кино мне давали не всегда. Поэтому, естественно, однажды я решил, что для этого не надо ждать воскресений.

Я начал просачиваться в кинотеатры.

Я делал это всякий раз, когда у меня не было денег. Или, стоя у двери и просительно заглядывая снизу вверх, обращался к первому входящему, все равно к кому: «Пожалуйста, проведите меня в кино». Мне было все равно, ибо о моей бесцеремонности знали уже все, и, видимо, она была настолько трогательной, что меня проводили или покупали билет. Мужчины, женщины, супружеские пары, молодые парни с девушками, старики... кто бы то ни был.

Но это было только тогда, когда у меня не было денег. Когда они у меня были, я всегда покупал билет сам. Как правило, в кинотеатре шел непрерывный показ, и я, счастливый, сидел в зале целый день. Как жаль, что сейчас дают один сеанс и... на улицу! А тогда было прекрасное время. Что бы ни показывали, я был на седьмом небе, пока меня не вытаскивала оттуда моя мама. Ей было не важно, что я находился в кино. Не знаю, откуда она знала, в каком я кинотеатре. Правда, возле нашего дома их было немного. Для нее было облегчением знать, что я нахожусь в определенном месте. Разрешив мне пойти в кино, она могла быть спокойна в течение всего вечера, потому что я входил днем, а выходил поздним вечером.

Нет, не выходил, меня вытаскивали.

Мама заходила, отыскивала меня, хватала за руку и волоком тащила из зала. А я при этом заливался слезами... Но было уже поздно, и мне пора было спать, чтобы утром идти в колледж.

На следующий день, после занятий в колледже, хора или урока сольфеджио я снова бежал в кино.

Да, кино было моей настоящей страстью.

Выйдя за пределы своего прекрасного квартала, я очутился в большом городе и стал бороться за свое место в нем. Это было очень увлекательно.

Однажды мне дали пять песет, и я дошел – пешком! – до Гран Виа и «Помпеи». Это был роскошный, потрясающий воображение кинотеатр. Я даже помню фильм, который там посмотрел: «Пепино и Виолета». В тот день на Гран Виа я буквально лишился чувств. Не в теперешнем кинотеатре, а в том, который стоял на этом месте раньше.

Тогда я был страстным поклонником кино. Я просто с ума сходил по кино, однако никогда даже представить себе не мог, что все то, что я проделывал ежедневно и что казалось таким обычным – как есть, спать, ну или петь, – может вывести меня на экраны, как кинематографических персонажей моего детства. Никогда.

Я хотел – и не устану повторять это – стать портным.

И когда обо мне говорили: «Этого нужно отвести в "Кальдерон"» (бар, который находился напротив одноименного театра, а для меня это было все равно что в Англии), то я всегда отвечал: «Нет, ни за что. Я хочу быть только портным». И точка. Портным. Как тот из моего квартала, который жил припеваючи и имел красавицу невесту.

А завтра?

Завтра я стану портным.


## Глава III. Мой отец

А завтра что? А завтра я – портной.

Быть портным, как мне казалось, было самым важным в жизни, это было пределом мечтаний. Я знал это не понаслышке, поскольку подрабатывал в ателье, выполняя отдельные поручения, подавая необходимые принадлежности.

Я обретался среди тех людей, в том замечательном, чарующем мире, какого сейчас уже нет. А если и есть, то его редко встретишь.

А какие устраивались праздники!

Мой отец, будучи членом клуба «Атлетико Мадрид», брал меня с собой на стадион «Метрополитано», на котором почти каждое воскресенье был футбол. А поскольку я был достаточно сговорчив, то с мамой всю неделю я делил домашние заботы, а с папой ходил на футбол по воскресеньям.

Сколько себя помню, я был болельщиком «Атлети», но не по убеждению, а чтобы не перечить отцу.

Мой отец – его полное имя Франсиско, но все звали его Пако, – был очень хорошим человеком. В лучшем понимании этого слова. Труженик. Молчун... Или, лучше сказать, человек, предпочитавший говорить кратко и по делу. Иногда в моих воспоминаниях он всплывает в образе самой дорогой на свете тени. Он умер очень рано, если учесть продолжительность жизни в наши дни.

Он чувствовал себя хорошо, был здоров, и вдруг...

Мой отец прожил скромную жизнь, в мире со всеми. И так же умер, не причинив никому беспокойства. Я не смог быть рядом с ним в тот скорбный час, и каждый раз, когда я об этом думаю, меня охватывает щемящее чувство тоски. Но ничего не поделаешь: значит, так было суждено. Я просто не мог быть рядом в тот момент.

Во время его болезни, всякий раз, когда работа позволяла мне остаться в Мадриде, я ежедневно выкраивал время, чтобы навестить его.

Утром того дня, когда я должен был улететь в Мексику, я пришел проститься с ним. Не знаю, который был час, но, войдя в его комнату, я не заметил ничего необычного.

– Ну, как ты, папа?

– Хорошо, хорошо.

Он сидел на своем стуле, как обычно в последнее время. Мы мало говорили. Ничего странного: так уж было между нами заведено.

– Ты знаешь, что я должен ехать в Мексику?

– Да, сынок. Я знаю.

Мы долго сидели в тишине, что тоже было совершенно обычным в наших отношениях. Вдруг он сказал:

– Прежде чем ты уйдешь, посади меня к окну. Я хочу видеть улицу.

Так я и сделал, поцеловав его на прощание.

– До свидания, папа.

Он не ответил.

Я вышел из его дома с твердым намерением навестить его сразу же, как только решу все свои дела в Мексике. В этом прощании было что-то очень щемящее, словно я предчувствовал то, что должно было произойти.

Каждый раз, когда я вспоминаю отца, я улыбаюсь. Какой это удивительный человек! Он был совершенно особенным на свой лад. Может, не слишком заметным, потому что рядом с ним была моя очень напористая мама. Ему с ней бывало непросто. Должен сказать, что иногда даже мне с ней бывало непросто... И это при моем-то характере!

Мой отец был другой. Насколько неугомонной и активной была моя мама, настолько спокойным был мой папа. Они были как две стороны одной медали, как орел и решка. С абсолютно противоположными взглядами на жизнь. Такие разные, и, тем не менее, вместе. Как правая и левая рука, вместе они составляли единое целое, потому что по-настоящему любили друг друга. Они были уникальной парой.

Мой отец был по-своему гениален. Обладая философским спокойствием, присущим жителям моего края, и врожденным чувством юмора, этот андалузец редко шутил, но если делал это, то всегда вовремя и к месту. Иногда он всплывает в моей памяти, как на фотографии, словно готовый вот-вот пойти или сдвинуться с места. О моем отце можно сказать, что в своей основе это был хороший человек. И, несмотря на кажущееся равнодушие, это был человек большой жизненной силы. Чего никогда особо не показывал.

Он обожал и боготворил женщин, но при этом его нельзя было назвать ловеласом, в том смысле, которое обычно придают этому слову. Он слишком любил мою мать. Она это знала и делала с ним, что хотела. Она позволяла себя любить. Они были очень разные, но, повторюсь, очень любили друг друга. Хотя увлечение моего отца противоположным полом или, точнее сказать, поклонение ему неоднократно выводило ее из себя.

Мой отец словно этого и не замечал. Сохранял отсутствующий вид. Только чтобы ее не сердить... или потому что его эти вспышки не раздражали. По правде говоря, я никогда не знал, каким он был на самом деле. Я его чувствовал, но так и не смог понять. Не знаю... Говоря откровенно, мой отец меня смущал. Моя мама со всеми ее причудами всегда была рядом со мной, а моего отца, – по крайней мере, такое у меня сложилось впечатление, – я всегда помню уходящим, словно он вот-вот должен был исчезнуть.

Достаточно одного примера. Среди тысяч фотографий моей артистической жизни очень трудно найти фото моего отца. Это все равно, что искать иголку в стоге сена. Есть одна, которую я бережно храню. Она сделана через несколько минут после моего первого, триумфального успеха в зале «Олимпия» в Париже. На ней отец со слезами на глазах растроганно целует меня, на глазах у тогдашнего владельца и продюсера этого театра Бруно Кокатрикса.

Эта фотография всегда меня очень волновала. Не знаю, но мне всегда казалось, что мой отец предчувствовал, что в «Олимпии» исполнится самая заветная мечта моей жизни, и решил увековечить это событие таким редким для него способом – на фотографии. Он поддержал меня перед требовательной публикой «Олимпии». Это единственная фотография с моим отцом за всю историю моей карьеры. Одна-единственная из тысяч и тысяч. Единственная, но кака-а-ая!

На семейных фотографиях его тоже редко увидишь. Есть фотография первого причастия моей дочери Алехандры, на которой мы все: Наталия, мальчики, я, родители Наталии, моя мама и он. И вторая, естественно – фотография нашей свадьбы. Ну, и еще несколько. Насколько нужно было быть закрытым, чтобы почти никогда не фотографироваться. Возможно, потому что он сам был свидетелем всего, и ему не нужны были другие свидетельства.

Мой отец, как истинный андалузец, обладал мудростью и даром слова, невероятной способностью одной фразой, а подчас одним словом, сказать то, что любой из нас не выразил бы и в целом абзаце.

Отец знал цену словам и цену молчанию. Говорил мало, но если говорил, то говорил без обиняков. Одно точное слово стоило десятка фраз. Это было так по-андалузски: «вбить гвоздь по самую шляпку»!

У меня с ним были хорошие отношения, в том числе и потому, что он всегда позволял мне принимать решения. Мама тоже позволяла, но вмешивалась. Он же – никогда. Должно быть, он очень доверял мне. Я так думаю, исходя из его поведения, поскольку мне он никогда ничего не говорил.

Создавалось впечатление, что отец всегда ходил на цыпочках, всегда бесшумно (в детстве я этого не осознавал). Он вел – я говорю это в шутку – двойную жизнь. Точнее говоря, у него была своя жизнь. Казалось, он шел по жизни немного отстраненно, однако на самом деле прекрасно знал, что делал и куда шел. Даже если иногда делал это почти невидимо.

Он не только знал, чего хотел, но и умел этого добиться.

На первом месте работа, прежде всего.

Мой отец был чрезвычайно трудолюбив.

Он был строителем-монтажником, его задачей было монтировать арматуру железобетонных плит. То есть, всю жизнь он провел на лесах.

Его страсть к работе в определенный период моей профессиональной деятельности представляла для меня серьезную проблему. Не потому, что я придавал его работе социальное значение – хотя признаюсь, что-то подобное было в начале моей карьеры, когда я был еще слишком молод, чтобы понимать некоторые вещи. А потому, что его работа была сопряжена с риском для жизни, и все мы: мама, я и братья, – жили под вечным страхом несчастного случая.

Меня никогда не волновало то обстоятельство, что я был сыном простого рабочего. На самом деле, помню, что было время, когда я, спускаясь на своем «Линкольне» по улице Кастельяна, говорил своим друзьям: «Видишь вот это здание? Его строил мой папа. Ну, он и сто других рабочих». Здание до сих пор там стоит, как раз напротив «Корте Инглес»[2].

Сегодня мне не только не важно, кем был отец; скорее, я испытываю чувство гордости оттого, что мой отец был рабочим и зарабатывал на жизнь своими собственными руками.

Когда начал возникать «феномен Рафаэля», он, казалось, отстранился от всего, что с этим связано. Однако в том-то и заключалась удивительная особенность моего отца, что это только казалось. Можно было подумать, что успехи сына и ажиотаж, который вокруг него творился, его не касались. Но это была лишь видимость. На самом деле, мой отец всегда был в курсе происходящего. Просто он не говорил мне об этом, а я не догадывался. Он не только был в курсе событий, но, как мы позже увидим, сам был их участником.

К примеру, на премьерах моих фильмов я всегда появлялся под руку со своей мамой, одетой лучшим на тот момент модельером. А если это был мой концерт, то моя мама с нашими друзьями сидела на лучших местах в ложе.

Мой отец – нет. Он поднимался на третий ярус балкона, а то и на самый верх.

Долгое время мне казалось, что ему не нравится разделять со мной успехи, поскольку лично мне он своего мнения никогда не высказывал.

Мои представления о его отношении к моей артистической карьере оказались весьма далеки от реальности. Отец не упускал ничего, связанного со мной. Он садился в своем уголке и оттуда все переживал на свой манер, будучи всегда прекрасно обо всем осведомлен. Мои поклонники, которые очень хорошо знали, где его найти, всегда старались донести до него детали, которые он мог не увидеть из своего укрытия, и делились с ним своей радостью по поводу моих успехов.

Он видел все и знал все.

Однако считаные разы сказал мне что-нибудь по этому поводу.

По правде говоря, он был очень забавным человеком.

Предположим, я давал серию концертов в Мадриде, и билеты поступали в продажу за месяц до премьеры. За несколько дней он обходил все кассы, чтобы посмотреть, как идут дела, сколько человек стоит в очереди за билетами на мой концерт. Проделывал немалый путь, чтобы воочию узнать, как все происходит. Иными словами, «шпионил»... Но не признался бы в этом и под страхом пыток.

Только иногда дома, да и то не всегда, он проговаривался. Думаю, что это происходило непроизвольно. Он говорил об этом, словно о погоде, с присущим ему андалузским акцентом:

– Много народу, а?

– Много народу где, папа?

– Ну, за билетами на твой концерт.

– Так ты что, пап, был на Гран Виа, во Дворце Музыки?

– Вот еще! Просто я проходил мимо, и мне захотелось выпить кофейку, и я зашел в кафе напротив. Но это чистая случайность, ты не думай... Какая же там толпа народа!

– Целая толпа народа? Но зачем?

– Ну я же сказал. За билетами на тебя.

– Папа, а как ты думаешь, это хорошо или плохо?

– Нет-нет, мне это нравится! Еще бы мне не нравилось!

И уходил, словно ничего и не сказал. Потом нахлобучивал шляпу, надевал ошейники на моих далматинов и шел на улицу, «чтобы выгулять собак».

Это был всего лишь повод. На самом же деле, он шел к моим фанатам, которые дежурили возле дома, чтобы рассказать им о том, что я делал или собирался делать.

Если бы кто-нибудь в то время рассказал мне все это, клянусь самым святым, я бы принял его за сумасшедшего. Сложно в это поверить, но мой отец был своего рода тайным осведомителем. Это было забавно, ибо я старался все делать так, чтобы никто ничего не знал, но это мне практически не удавалось. В то время я, как ни старался, не мог найти этому объяснения. Разве мог я предположить, что это мой отец все разбалтывал? Да, он оказался лучшим доверенным лицом фанатов во всей истории современной песни. Например, я ехал в аэропорт абсолютно уверенный, что в безопасности... и приезжал в аэропорт, полный фанатов. «Но, откуда, черт побери, все они знают, что я сегодня улетаю, если об этом не знает никто?»

Однако кое-кто об этом знал, и этим кем-то был мой отец. Он рассказывал всем, кто ждал у подъезда, мои планы и все, что касалось меня, все, что они хотели знать. И одновременно собирал информацию, а потом прикидывался глухим и немым, словно он тут ни при чем. Он знал все... как будто ничего не зная.

Вот кто действительно ничего не знал, так это я! «Завтра мой сын выезжает в десять и едет в такое-то место», – сообщал мой тайный осведомитель. И, пожалуйста, весь аэропорт полон девчонок!

Это было невероятно!

Если было холодно, и на улице стояли в ожидании моего появления поклонники, мой папа был очень галантен и предлагал им винца или коньячку и вел с ними беседы. Ему очень нравилось кокетничать с моими поклонницами.

Мою маму, естественно, это бесило. А он: «Бедненькие! Они же умирают от холода, и все по вине твоего сына!» И снова спускался к ним, чтобы поболтать.

Я повторяю, хоть это может показаться ложью: я никогда даже не догадывался обо всем этом.

Мы тогда жили – я еще был холостяком – в очень приятной, удобной и хорошо расположенной квартире на улице Хуана Рамона Хименеса, 12. Дизайн мне придумал не кто иной, как мой друг Тони Кортес, художник-постановщик фильмов, в которых я снимался. Из-за моих постоянных разъездов и длительных турне я едва ли мог наслаждаться своим домом. Но зато спокойно оставлял своих родителей в той квартире, которая – наконец-то! – была им по душе. К тому моменту не было уже и экономических проблем.

Но недолго длилось мое спокойствие, потому что папа начал уходить из дома рано и подолгу не возвращался, якобы на прогулку или за покупками.

Вначале мама, поскольку он всегда не отличался разговорчивостью и никогда ничего не рассказывал, не придавала этим отлучкам значения. Думая, вероятно: «Ох уж эти причуды Пако!» Но, будучи женщиной умной и наблюдательной, вскоре она стала что-то подозревать.

Она решила не беспокоить меня и поэтому ничего об этом не говорила по телефону. Но когда я вернулся после многомесячного турне, она не выдержала и рассказала мне, что происходит: «Твой отец регулярно уходит из дома на целый день. Сдается мне, что он работает».

Так оно и было.

Убедившись, что подозрения моей мамы имели веские основания, я решил, что мне необходимо очень серьезно с отцом пооворить. Я бы предпочел не оказываться в подобной ситуации, поскольку понимал, что наш разговор будет напряженным и трудным. Прежде всего потому, что отец никогда не вмешивался в мои дела, а сейчас необходимость заставляла меня вмешаться в его.

Сжав сердце в кулак, я сказал ему:

– Папа, мне очень трудно просить тебя о чем-либо, но у меня нет другого выхода. Я знаю, что ты опять пошел работать, и я вынужден просить тебя уволиться. Ты не можешь продолжать работать на лесах. Мы все очень волнуемся.

Отец посмотрел мне в глаза, и я понял, что ничего сделать не смогу. Прошла вечность, прежде чем он мне холодно ответил:

– Я разве виноват в том, что тебе выпало петь? Моя же профессия – эта. Я – строитель, я ничего другого не умею. И, будь уверен, я не стану есть чужой хлеб и жить за чужой счет. Нет, сын, это не по мне, и ты бы должен был это знать.

Это было сказано так решительно, что мне осталось только промолчать. С другой стороны, я признавал, что отец был по-своему прав. Его категоричный и твердый ответ вынудил меня смириться.

К решению проблемы были привлечены все мои друзья: Бенито Перохо, и Альфредо Тосильдо, и сам Пако Гордильо, и еще очень много других людей. Были подняты на уши буквально все, чтобы дать папе возможность достойного заработка, но без риска, которому он подвергался, целый день карабкаясь вверх-вниз по лесам. Надо было найти что-то, что не ранило бы его чувств, и что он принял бы безоговорочно. Но ничего подобного не находилось.

Мне было невыносимо проводить столько времени далеко от дома и все время думать о том, что он работает на стройке. Я не мог отделаться от мысли, что он постоянно рискует жизнью. Рано или поздно это может плохо кончиться. Я чувствовал себя беспомощным в этой ситуации. Ощущение грозящей ему опасности лишало меня сил. Он же не хотел бросать работу. В тот момент ему было чуть за сорок и невозможно было даже думать о пенсии.

Казалось, проблема не имеет решения. Но... Бог милостив, и в очередной раз мои усилия и его величество Случай протянули друг другу руки, и произошло чудо.

Мне предложили дать сольный концерт по поводу открытия жилого района в местечке Торребланка дель Соль в Малаге. Маноло Караколь, который тогда уже не пел, подписал со мной контракт, поскольку принимал какое-то участие в этом деле.

Полагаю – зная свои способности по этой части, – что я все уши Господу прожужжал просьбами избавить меня от этой тревоги, так что ему ничего другого не оставалось, кроме как снова прислушаться к моим молитвам. Могу лишь сказать, что на том концерте я был в ударе – пел как никогда, и все прошло более чем удачно. И еще более удачно, если такое возможно.

Поскольку мне в тот вечер везло, владельцы земли решили подарить мне надел в энное количество квадратных метров на упомянутой территории.

Ну, а поскольку я не дурак, то побежал прямиком на самый высокий холм с изумительным видом на море. Оказавшись на самой верхней и красивой точке, я сказал: «Этот участок – мой».

Они, конечно же, извинились, объяснив, что дарят мне участок, да, но не такой большой и не в лучшем месте! К счастью, у меня тогда уже было достаточно средств, и я сказал, что понимаю их позицию, совершенно естественную и логичную, и что я готов купить лишние, превосходящие их щедрый подарок квадратные метры... Но что этот участок будет моим. И что с этого холма меня уже никому не сдвинуть.

Я выбрал этот фантастический участок с намерением построить там дом. Таким образом, первая моя большая покупка была сделана ради папы. Или, лучше сказать, с мыслями о нем и ради спокойствия всей семьи.

Я вернулся в Мадрид вне себя от радости. Ухватил отца за ремень и сказал: «Папа, я хочу, чтобы ты работал для меня». И отвез его в Малагу. Идея ему понравилась, однако, будучи верным себе, он не стал устраивать фейерверков по этому поводу.

Там, стоя на вершине холма, глядя на плещущееся внизу море, я сказал ему: «Я хочу, чтобы ты ничего не делал. Ты руководишь стройкой и не лезешь на леса: пусть там работают другие. А ты, с сигареткой, с нарезанным помидорчиком, попивая винцо, руководишь: "Ты поднимись туда, а ты спустись сюда, сделай это, сделай то", и так далее. Но чтоб ни ногой на леса!»

Долгое время, пока отец занимался строительством дома, все были спокойны и счастливы.

Но, конечно же, наступил момент, когда стройка подошла к концу, и отец мне позвонил по телефону: «Послушай, малыш, приезжай. Дом уже почти готов, и я хочу, чтобы ты взглянул, какой он красивый получился».

Опять проблема.

В общем, я поехал в Малагу и, моля Бога, чтобы отец не понял моих намерений, сказал ему: «Ух ты, папа, у тебя получилось прямо как в кино... но знаешь... я подумал, что еще бы парочку комнат...»

И папа занялся придуманной мною стройкой. И снова звонок: «Послушай, малыш, приезжай. Уже готово. Надеюсь, это все...»

И снова я его чем-то озадачивал.

Так было до тех пор, пока расширяться стало уже некуда. Проблема вновь встала передо мной во весь рост. Но нет, о чудо!

Моему отцу очень полюбилась эта земля, которая, в конце концов, была собственной, и он решил, что не может жить в другом месте. Мама попыталась пожить там, но пришла к выводу, что ей больше подходит Мадрид с его магазинчиками, улицами, витринами и друзьями. Хотя, надо сказать, что она частенько ненадолго наведывалась в Малагу.

Таким образом, родители решили: «Ты живешь здесь, а я – там». Мой отец замечательно устроился в Малаге, а мама – в Мадриде.

Жизнь отца, его замкнутость и независимость, профессия, сопряженная с постоянной опасностью работы на лесах, – учитывая, что в те времена о технике безопасности понятия не имели, – мои постоянные и продолжительные отъезды и то, что мы не были с ним так близки, как с матерью, создавали проблемы, которых мне как раз для полного счастья и не хватало. Сейчас мой рассказ укладывается в несколько строчек и, скорее, похож на анекдот, но тогда мне было не до смеха.

То, что сегодня кажется пустяком, тогда представлялось очень и очень серьезным.

Но, наконец-то, все довольны, а я свободен от груза, который столько времени держал меня в напряжении!

Характерной чертой отца, кроме его склонности к философствованию, лаконизму и меткому слову, было то, что он умел тихо радоваться жизни.

Наиболее красноречивым примером является моя личная жизнь. Знакомство с Наталией и наша с ней женитьба стали для него настоящим счастьем. Наталия наполнила нашу жизнь радостью, особенно жизнь моего отца. И жизнь мамы – но по-своему.

Да и как могло быть иначе, ведь их взгляды на роль женщины и отношения в супружеской паре были абсолютно противоположными.

Помню, как будто это было вчера, сидели мы в гостиной: мама, папа и ваш покорный слуга. Я совсем недавно начал встречаться с той, которая вскоре должна была стать моей женой, и еще ничего не сказал об этом маме. Дело было во время завтрака. Я только встал и еще не успел рта раскрыть, как мама воспользовалась моим состоянием молчаливого отсутствия и сказала вскользь:

– Послушай, сынок, мне сказали, что ты встречаешься с...

Я проворчал что-то вроде:

– Что? А, ну да, и что?

Мама опять за свое:

– А она умеет готовить?

– Что?

– Я спрашиваю, умеет ли она готовить...

Мне пришлось, наконец, выйти из состояния утренней задумчивости.

– Не знаю, – ответил я. – Я даже не спрашивал у нее об этом. Да меня это и не волнует. Вот что я точно знаю, так это то, что она умеет писать – и хорошо писать, это точно.

Не говоря ни слова, мама вышла из комнаты, а папа сказал:

– Не обращай внимания, сынок. Зачем уметь готовить такой замечательной женщине? Я видел ее в газетах. Ах, какую женщину ты уведешь, если, конечно, тебе повезет.

Было ясно, что никто из моих родителей не расположен мириться с моим молчанием. Поэтому, чтобы не молчать, я пояснил:

– Папа, да ведь еще ничего нет.

– Ну да, ну да, – ответил он загадочно.

Для меня большим счастьем стали очень теплые отношения, сложившиеся с самого начала между моей женой и отцом. Он обожал Наталию, а она – его.

Возможно, самый смешной эпизод в отношениях моего отца и, конечно же, самой дорогой для меня женщины касается их обоих.

Моя жена после свадьбы – я думаю, что и до того, – носила бикини. Надо сказать, они на ней классно сидели.

Она в них была сногсшибательна!

Мы только что поженились и проводили несколько дней в Малаге. Каждый раз, когда отец видел мою жену в бикини, направляющуюся по саду к бассейну, он от всей души восклицал:

– Ай, какая радость видеть тебя с утречка пораньше, дочка, какая радость!

Наталии очень нравилось слышать такие комплименты от отца, а у меня текли слюнки. Но Наталия тоже в долгу не оставалась и всячески подзадоривала его.

– Ну же, Пако, говори мне свои комплименты. Твой сын такой скучный и ничего подобного мне не говорит.

И наш философ выносил приговор:

– Мой сын – глупец.

Отношения моей жены и отца – это что-то не поддающееся описанию. Это надо было видеть. Люди редко сходятся так, как сошлись эти двое.

– Давай, Пако, продолжай! А то твой сын, правда, очень скучный!

А отец опять за свое:

– Ай, дочка, какая радость видеть тебя!

Я умирал со смеху.

Когда Наталия была в положении, он ей помогал спускаться и подниматься по склону до шоссе и обратно и сопровождал ее во всех прогулках. И всегда с нежностью, с благоговением, с полной самоотдачей, что вызывало у меня чувство истинного умиления.

То, как отец относился ко всем нам в течение всей своей жизни, было подарком судьбы.

Как же все-таки рано он ушел!

Один лишь раз мне удалось уговорить его полететь на самолете, только чтобы увидеть меня в Париже. Правда, был еще один раз, когда он сел в самолет, – чтобы присутствовать на моей свадьбе в Венеции. И больше никогда.

Я часто звонил ему во время своих долгих отлучек, и у нас были забавные разговоры по телефону:

– Привет, папа! Как дела?

– Ну, малыш, где тебя носит?

– Я тебе звоню из Чикаго.

– И что ты там потерял, в этом холоде?

– Да нет, папа, у нас тут замечательная погода.

– Уж уверен, что не такая, как здесь! Приезжай в Малагу, сынок, тебя напечатали в «Эль Соль». Давай, приезжай!

– Меня напечатали где?

– Ну, где же еще: на первой странице «Эль Соль», а вчера – в «Эль Сур».

(Для моего отца две эти газеты, выходившие в Малаге, были самыми главными.)

Малага была для отца центром Вселенной. Помню, как он однажды прокомментировал мое:

– Ты видел в «ABC»[3]?..

– Да что такое «ABC»?! Вот «Эль Соль» – это да!

Он был счастлив в Малаге. Это был спокойный и немногословный андалузец. Всегда хорошо выглядящий, и любящий женщин. Мою он любил больше всех.

Однажды он заболел и вернулся в Мадрид.

Я больше не видел его живым после того дня, когда он попросил меня посадить его к окну, лицом к улице. Я смог приехать только на похороны.

Иногда на концертах я представляю себе его спрятавшимся среди публики. Я не знаю, где он сидит, притаившись, как ему нравилось, только чувствую, что он навсегда затерялся среди зрителей. Как когда-то мы терялись с ним на стадионе, когда ходили смотреть его любимый «Атлети».

Пару лет назад меня пригласили на стадион «Висенте Кальдерон» посмотреть один матч. Помню, как, оказавшись на трибуне, я подумал: «Где бы он ни был, я знаю, что он меня видит, и сегодня должен быть особенно горд».

В тот момент я без тени сомнения знал, что он меня видит и восклицает: «Ай да Рафаэль!»


## Глава IV. Метро. «Ла Гольфа». Блинчики со сливками. Сестра портного. Театр и выселение

Став немного старше, я принялся осваиваться за пределами нашего квартала и начал ходить в театры, расположенные в центре. Там мне довелось увидеть Тину Гаско и Хосе Бодало, Лили Мурати, Марию Фернанда Ладрон де Гевара, Луису Ортегу и Пилар Лопес с Маноло Караколем, и даже посмотреть ревю под названием «Соблазн», с Марией де лос Анхелес Сантана, разрешенное к просмотру только взрослым.

Мне приходилось выстаивать длиннющие очереди, и зачастую, когда я подходил к кассе, билеты заканчивались, но, так или иначе, мне всегда удавалось или заполучить заветный билет, или проникнуть в театр без него в качестве клакера, или как-нибудь еще, – но на представление я все же попадал. На каждое. Не один, не два раза, нет. Я смотрел их по двадцать раз. Я знал наизусть диалоги всех комедий, которые давались в Мадриде.

В какой-то момент я уже знал всех контролеров во всех театрах столицы.

Туда и обратно я ходил пешком. Помню, как, спрашивая дома разрешение, я с серьезным видом говорил: «Я вернусь поздно ночью, потому что иду в театр». Конечно, как всегда, я собирался посмотреть два представления, так что, выходя с вечернего, оставался еще и на ночной спектакль.

Я уже говорил, что становился одним из клакеров, если на это имелись деньги, а когда их не было, пролезал за счет наглости. В любом случае в театр мне приходилось идти пешком. Всего ничего! Час с небольшим, чтобы дойти до театра, и столько же, чтобы вернуться в свой квартал.

Возвращаться было тяжелее. Еще бы! После двух спектаклей за плечами...

Помню, что когда очень уставал, то садился на площади Кеведо в автобус, который отходил в два часа ночи и проезжал вверх по Браво Мурильо до улицы Тетуан, то есть как раз рядом с моим домом.

Автобус называли «Ла Гольфа» («Путана»).

В то время я не знал, почему, да и не пытался это выяснить. Много позже я узнал, что это название он получил за то, что всегда был полон проституток... Они видели меня, несчастного чертенка, с ушами веером, в коротких штанах, одиноко бредущего по улице в этот предрассветный час, и всегда, когда я проходил по площади, эти чудесные девочки кричали мне: «Поехали, садись!», и я садился к ним.

А когда автобус подъезжал к моему дому, они говорили мне: «Ну, вот и твой дом». Я выходил, а «Путана» с ними ехал дальше.

В один прекрасный день отца Эстебана перевели из церкви Сан-Антонио в церковь Мединасели. То есть в самый престижный район, рядом с отелем Палас.

Это был шаг наверх по служебной лестнице, но при этом возникла довольно острая проблема: в хоре церкви Мединасели не было такого голоса, как мой. Или отец Эстебан не видел возможности его найти. Поэтому – как он сам мне сказал много лет спустя – он потерял к этому интерес, да и у тамошних мальчиков не было ни моих способностей, ни такого, данного природой голоса.

Уж не знаю, каким образом, но ему удалось добиться, чтобы нам с моим братом Хуанином оплачивали проезд в метро, туда и обратно, от «Четырех дорог» до Аточи. Он нуждался во мне и потому платил за нас обоих. За меня из-за моего голоса, а за брата, потому что моя мать, со своей обычной мудростью, считала, что я был слишком мал для таких поездок. А так как Хуанин уже мог ездить самостоятельно, она меньше беспокоилась, зная, что я с ним. Для меня эти поездки еще представляли собой сложный лабиринт.

Нам приходилось идти до «Четырех дорог», где мы садились в метро.

Метро... Я уже целую вечность не спускался в метро. Тем не менее, проезжая на автомобиле, я вижу из окна машины людей, просящих милостыню, а прохожие, как почти во всем мире, не обращают на них никакого внимания.

Но вот настал черный день, очень черный, вынудивший меня решиться просить милостыню у входа в метро. Это был момент отчаяния, который, надеюсь, никогда больше не повторится в моей жизни. Я не видел никакого выхода. Для моего дома, для моей семьи. Отец мой был болен, и я видел, что моя мать – всегда такая сильная! – подавлена тревогой. Было очень страшно... Я решил, что другого выхода нет и я должен просить милостыню.

Но я не сделал этого.

Не смог.

И сейчас иногда я жалею, что не сделал этого. Может быть, это хоть отчасти смягчило бы ситуацию. Пусть ненамного... Совсем на чуть-чуть... Но это ведь могло бы заставить меня удариться в другую крайность... Об этом тогда никто так и не узнал, однако дела обстояли именно так, как я рассказываю.

Хотя я не думаю... В силу своего характера не думаю, что мне удалось бы чего-то достичь таким способом... нет, не думаю. Но лучше не искушать дьявола. На всякий случай. Чтобы просить милостыню, нужно быть очень смелым. Или очень малодушным.

Как жаль, что в то время не существовало таких изданий, как «Фонарь» или «Улица», которые помогают нуждающимся людям зарабатывать себе на жизнь. Они бы не только давали публике информацию о происходящих событиях и превращали бы самих нуждающихся в полезных обществу людей, но, что самое важное, благодаря им эти люди могли бы иметь достойную работу. Не попрошайничали, а работали. Вот что главное.

Отправляясь с Хуанином в путешествие на метро, я размышлял прежде всего об этом. Мы садились в метро на площади «Четырех дорог», и оттуда должны были добраться до Аточи. Затем мы шли пешком до церкви Мединасели. И так каждый день – репетиции, а по субботам и воскресеньям пение в хоре.

Я с большой нежностью вспоминаю то время.

Хотелось бы добавить, что нас приглашали – я имею в виду хор школы – петь на домашних торжествах важных общественных деятелей. Так однажды, во дворце герцогов Мединасели, мы пели по случаю первого причастия их дочери Касильды. Во время этого события я лично познакомился с женой тогдашнего главы государства, доньей Кармен Поло де Франко.

Настал день, когда, не помню уже почему, отец Эстебан больше не смог оплачивать наш проезд, и мы вернулись в хор школы церкви Сан-Антонио.

Новый дирижер мне не понравился. По правде говоря, он никому не понравился. И мы все ушли. Кто куда.

Я перестал ходить в школу, и меня определили в академию, чтобы я мог учиться в первой половине дня. Она находилась на площади «Четырех дорог». Таким образом, я стал приближаться к центру, едва ли сознавая, что удаляюсь от своего квартала.

Потом пришло приглашение принять участие в хоровом фестивале в Австрии. И мы снова собрались вместе. Мы репетировали и поехали в Зальцбург, где в свои девять лет я получил приз за лучший голос Европы. Хоровая школа была третьей, а я как солист стал первым.

Я уже упоминал о моем отношении к так называемому триумфу в австрийских землях.

Я попросту не думал об этом.

Это не имело для меня никакого значения, поскольку, позволю себе повториться, я не помышлял о карьере певца. Никогда. У меня этого и в мыслях не было.

Мне гораздо больше нравилось бывать в мастерской портного и болтать там со всеми.

И к тому же, была еще сестра портного...


Сестра портного была очень красива – истинная женщина, как говорят в Андалузии. Она стала брать меня с собой в кино и театр. Платила она. И меня вполне устраивала возможность ходить за чужой счет. Все было замечательно.

До тех пор, пока у нее не появился жених. Нужно сказать, что это мне очень не понравилось. Очень? Да просто чрезвычайно!

Еще бы! С появлением жениха пропала вся моя халява. А для меня это было лучшее, что имелось в моей короткой, но насыщенной детской жизни. Ведь сестра портного не только брала меня с собой в театр и в кино, она же еще приглашала меня на блинчики со сливками. Только те, кто пережил эти годы, находясь «по мою сторону баррикад», по-настоящему могут понять, что значили для нас эти блинчики со сливками. Это было «качество жизни», как теперь говорят.

Благодаря сестре портного я узнал Латинский театр, театр Комедии и так далее; но теперь мне не надо было думать о деньгах. Платила она. Билеты в партер. Тридцать пять песет. Водила она меня и в Алькасар, и в театры Кальяо, Авенида, во Дворец Музыки. Спустя годы его сцена станет свидетелем моих самых громких успехов в Мадриде. Но в те времена я не думал о пении или о чем-то подобном. Тогда мне очень нравилось общество сестры портного, которая была уже зрелой женщиной. Для меня, конечно.

Не перестает удивлять то, что все мои тогдашние друзья и подруги, равно как и появившиеся позже (и по сей день, хоть и не в такой мере), прежде чем принять какое-то решение, всегда старались познакомить меня со своими женихами и невестами. Чтобы получить от меня добро.

Однако эта красивая женщина, с роскошными черными туго собранными волосами, блеск которых завораживал, по крайней мере, меня, совсем не была избалована мужским вниманием. Она часто говорила: «Фалин, приходи, я тебя познакомлю с одним человеком, он мне нравится и приглашает на свидание».

Ей необходимо было слышать мое мнение.

Моим первым вопросом всегда был: «Ему нравится театр?» Ответ «нет» меня не устраивал, и в одних случаях я говорил: «Он нам не интересен», в других: «Этот не самый лучший, и вдобавок совершенно лысый, или ты не видишь его лысины? Такая красавица, как ты, заслуживает лучшего сеньора. По крайней мере, получше этого. Тебе так не кажется?»

И с претендентом было покончено. С высоты сегодняшнего дня это не перестает быть скверным поступком.

На тот момент ей было лет тридцать с хвостиком. Женщина в таком возрасте и не замужем... Тут уж, извините, вопрос стоял ребром. Надо было спешить.

И она вышла замуж. Господи! Вышла замуж! Точнее сказать, я выдал ее замуж. Так что моя совесть успокоилась.

Я прекрасно выдал ее замуж! Хотя, если бы я всерьез заартачился, счастливого финала можно было бы избежать. Но когда я увидел рядом с ней человека благонамеренного и с хорошим положением, как тогда говорили, – я пожертвовал собой, отказавшись от халявы, которой пользовался благодаря сестре портного, и дал добро в отношении этого сеньора.

Что говорит о моем великодушии и отсутствии эгоизма. Чтобы по доброй воле отказаться от того, от чего отказался я в том возрасте, надо было иметь золотое сердце.

Хоть об этом и нескромно говорить.

Тем не менее, та халява навсегда запечатлелась в моей памяти!

То, что украл у меня тот счастливый жених, появившийся неизвестно откуда, лишило меня не только компании сестры портного, общение с которой было приятно во всех отношениях. Он украл у меня больше! Он украл тридцать пять песет, которые стоил билет, и около тридцати – я думаю, вы помните, – которые стоили блинчики со сливками! Когда еще мне представится случай и возможность полакомиться блинчиками со сливками! В театр и кино я мог проникать тайком, или в качестве клакера, или уговорив кого-то провести меня... но где бы еще я мог найти такого же хорошего человека, как сестра портного, который пригласил бы меня на блинчики со сливками? Для кого-то это может показаться не важным, но для меня в то время это было целой трагедией.

Естественно, что перед тем, как принести себя в жертву, я должен был убедиться, что мужчина с его предложением были выгодной партией для моей подруги. Поэтому я присутствовал при том, как он делал ей предложение. Каким значительным я тогда себя ощущал!

(Сейчас я уже не так близко принимаю все к сердцу и, по мере возможности, стараюсь не подставлять свое плечо для окропления слезами.)

Она попросила меня, как уже случалось раньше, взглянуть на своего нового ухажера. Чувствуя себя очень важным, я спустился в прихожую, став свидетелем всей беседы. Он объяснялся, очень официально, она же, слушая, время от времени искоса поглядывала на меня, чтобы видеть выражение моего лица. Я ведь был посредником... и судьей.

Это чудо, что я не заработал подзатыльник от кого-нибудь из претендентов. Особенно от тех, кто не прошел мой отбор.

Когда он ушел, мы с ней молча поднялись в квартиру портного или зашли в мастерскую, я уже не помню. Я знал, что на этот раз мне придется дать ей мое благословение. Интуитивно я понял, что это был последний трамвай и что, если бы мы его упустили, то моей подруге, сестре портного, не оставалось бы ничего другого, как облачиться в святые одежды, как тогда говорили.

Конечно, я все это себе вообразил. Имею право.

Единственное, что я совершенно отчетливо помню, что она тоже не проронила ни слова, словно в ожидании приговора. Бедняжка! И перевела дух только после того, как услышала от меня: «Этот подходит».

И они действительно поженились.

Помню, когда мне было лет тринадцать или четырнадцать, я решил их навестить. Не знаю, почему. Но я это сделал. Уверен, что это был один из тех моих внезапных порывов, которые зачастую заставляли меня потом раскаиваться.

Они жили в добротном доме. Очень милом и симпатичным. Уютная квартира в современном здании, в одном из новых по тем временам районов Мадрида.

Я вспоминаю наше прощание, которым закончился мой визит. Мне сказали что-то вроде «ну, и когда же мы теперь снова увидимся... потому что мы очень надеемся, что ты придешь еще нас навестить». Спустившись вниз, я на мгновение остановился и окинул взглядом подъезд того дома – очень хороший подъезд, с лифтом!

После некоторых размышлений – сейчас это кажется мне смешным – я сказал себе, очень довольный: «Это хорошо!»

Готов поклясться, что произнес эти слова вслух. И что несколько раз повторил, будучи счастлив за них. Я не сказал тогда, как сказал бы спустя годы, чувствуя удовлетворение от чего-либо, сделанного мною самостоятельно: «Это моя работа». Не сказал, потому что не имел привычки говорить так в том возрасте. Но уверен, что я это чувствовал.

И больше я их никогда не видел.


Состояние полного счастья, с которым связана моя память о детстве, рухнуло самым жестоким образом и в одночасье, когда однажды нас выгнали из квартиры на улице Каролинас.

Квартира была не наша. Она принадлежала тете моего отца. Когда вся моя семья переехала из Линареса в Мадрид, тетя приняла нас, и мы жили вместе с ней. Я помню ее всегда отдельно от нас. Всегда одну. Как будто одиночество было ее уделом. Не знаю, овдовела ли она, или просто была не замужем. Никто мне об этом ничего не говорил, да я и не спрашивал. Эта женщина – не могу вспомнить ее лица – наряду с мамой, отцом, старшим братом Пако и моим братом Хуанином была среди тех, кого я первыми увидел в своей жизни. У меня нет и тени сомнения в том, что эта женщина присутствует в моей памяти с самого раннего детства. Но «присутствует» – это лишь слова. Я не смог бы объяснить, какой она была. Ни даже была ли она вообще. Помню только ее присутствие. Не знаю даже, как это точнее выразить. Хотя она жила с нами, – или, скорее, мы с ней, – она, мне кажется, никогда не была частью нашей семьи... но это был ее дом, я в этом уверен. Я мог бы поклясться, что эта женщина жила в ином мире. Совершенно одна. Всю жизнь с ней... и без нее. Мы называли ее «тетя». Я не знаю степени родства между ней и мной, была ли она мне двоюродной, троюродной – не знаю! Ни тогда не знал, ни сейчас.

Когда она умерла, нас выгнали из этого дома, к огромному потрясению моей матери и моему неудовольствию. Более чем неудовольствию; я бы сказал: страданию, переживанию за мою мать. Сердце мое разрывалось при виде ее смятения.

Поскольку нас не просто выставили на улицу, нет. Нас выгнали самым жестоким образом, выкинув наши матрасы на лестницу.

Юридически мы не имели права на эту квартиру, я понимаю это, но закон, к сожалению, не всегда справедлив. И, на мой взгляд, менее всего по отношению к беднякам.

Матрасы на лестнице.

Моя душа рвалась на части, видя, как моей матери приходилось умолять, упрашивать юриста – или кто он там был, – выгоняющего нас на улицу. К тому же обстоятельства, при которых происходило выселение, мне представлялись тогда – да и сейчас – просто злодейскими. Недопустимыми. Все происходило в тот момент, когда моего отца не было дома. Когда он буквально надрывался на работе.

Правда, это выселение стало логичным завершением долгого процесса.

Именно так, потому что с самого начала мои родители отказались от борьбы до последнего. Но вот наступил момент, когда им дали срок в энное количество дней или месяцев. Затем им предоставили отсрочку, но, к несчастью, должен был наступить день и час, когда наши вещи оказались выкинутыми на улицу.

И тогда мне, как главе семьи, пришлось организовывать отступление на глазах у соседей. Я хорошо помню, как некоторые даже ехидно усмехались, как будто это доставляло им удовольствие. Никто не протянул нам руку. Вероятно, они не могли. По крайней мере, я предпочитаю так думать.

Мне по-настоящему больно рассказывать об этом. Вновь переживать те тяжелые часы рядом с доведенной до отчаяния матерью – не до слез, потому что она не плакала ни по какому поводу, но до отчаяния. Я тогда тоже был в отчаянии, страдая оттого, что ничем не мог ей помочь.

Поскольку все это касалось меня и моих братьев, я подошел к ним и спокойно сказал: «Собираем каждый свой рюкзак – и до свидания».

Все это сделали жестоко, воспользовавшись отсутствием моего отца. Они знали, что встретят только одну женщину. Ну, еще меня, но я мало что мог сделать. Так что мне пришлось организовывать «бегство». Из дома на улице Каролинас мы переехали в Карабанчель. В район Карабанчель, не поддаваясь панике. Тюрьма нам, конечно, не грозила.

Мы переехали в дом, где все спали в одной комнате. Мебель – ну, громко сказано: мебель! – то немногое, что у нас было, нам удалось оставить на мебельном складе. То, что случилось, любого другого могло бы сломить, но только не меня: я никогда не падал духом – не сдавался ни морально, ни физически, несмотря ни на что в этой жизни. Поэтому я сразу же бросился на улицу за хлебом. И всем, что было необходимо.

Конечно же, я все нашел.

Не находит тот, кто не ищет. Всегда нужно что-то делать. Ты непременно встретишь руку поддержки. Но для этого необходимо предложить себя. Не просить милостыню, нет. Ты должен уметь сказать: «Я могу это сделать. Я сделаю то, что вы прикажете. Приказывайте, я сделаю это».

Я выходил с единственной мыслью – сделать что-то, чтобы выбраться из безвыходного положения, в котором мы оказались. Все беды в этой жизни обычно сваливаются внезапно, без предупреждения. Кто-то может подумать, и не без оснований, что нам было известно, что выселение может случиться в любой момент. Но когда имеешь так мало, то всегда надеешься, что что-нибудь – Божественное Провидение, чудо – не допустит большего несчастья. И в тот раз было именно так.

Видя, как сильно была расстроена моя мать, я чувствовал себя раздавленным. Говорю «видя», поскольку нужно было ее знать так, как знал я (даже угадывал ее мысли), чтобы оценить, насколько тяжело она все это переживала. Она никогда – почти никогда – не показывала своих чувств, ни эмоций, ни страданий. В этом, как и во многом другом, я очень похож на нее.

Вообще, я был готов пойти на все, только бы она не страдала. Поскольку она не была пассивной страдалицей. Нет. Она должна была работать. Вопреки всему. Взвалив все невзгоды и печали на свои плечи.

И отец мой на три четверти такой же.

Я тоже не собирался сидеть сложа руки, тем более с братом-гномом. Ну, не с гномом, конечно, но все же маленьким. Совсем маленьким.

Я всегда был старшим. Ощущал себя тем, что принято называть словом «взрослый». Для меня это означает иметь чувство ответственности, не бояться жизненных невзгод и принимать все, особенно плохое, как вызов. Как что-то, что необходимо преодолеть.

И, прежде всего, иметь слепую веру в себя. Без самоуверенности, хвастовства и обид. Но с настойчивостью и твердостью.

Иногда я думаю, что не совсем верно говорить, будто окружающие меня люди старше, чем я. Это так, но это касается только возраста, потому что я всегда был старше себя самого.

Похоже на галиматью.

Хотя и не такая уж это галиматья, если хорошенько подумать.

Мне нравится находиться среди людей старше меня, это очевидный факт, но это не случайно, а, скорее, интуитивно. Я люблю говорить с людьми старше себя... потому что учусь у них. Встречаясь с этими людьми, я, как правило, не говорю, а слушаю. Даже если то, что они говорят, является глупостью. Поэтому, даже встречаясь с несомненным идиотом, я выслушиваю его. Не из любви, не из-за хороших манер, а потому, что в то время как он или она плетет этот вздор, я повторяю себе: «Какую чушь несет этот дядя! Я никогда не буду говорить такие глупости. Чем пороть такую чепуху, лучше вообще ничего не говорить».

Я всегда слушаю, чтобы научиться. Научиться тому, что должно и не должно говорить. Слушая, учишься не только говорить, но и промолчать вовремя. Хотя это не всегда удается применить на практике. Иногда молчание может означать победу.

Молчание молчанию рознь. Без слов можно столько всего сказать...


## Глава V. От детства к делам. Жизнь есть сон. Фалин и открытие, с чего все началось: «Моя мать родила меня артистом»

Незадолго до того, как случилась эта трагедия – а для нас это была именно большая трагедия: выселение из квартиры на улице Каролинас, – произошло важнейшее в моей жизни событие.

Это был чудесный летний день, запомнившийся мне обилием солнца и света. Возможно, самый чудесный день моего детства, и без тени сомнения – самый важный.

На одном из пустырей, напротив старого кинотеатра «Метрополитано» и трамвайного депо – все это давным-давно исчезло – был установлен передвижной театр.

Это было не первое лето в моей жизни, когда я обратил внимание на этот шатер, но у меня никогда не возникало любопытства заглянуть внутрь. Вероятно, потому, что он совершенно не был похож на другие городские театры, которые я привык посещать.

Для меня в то время театр должен был выглядеть, как театр, – один фасад которого меня буквально завораживал, – а тот, подмостки которого были сооружены прямо напротив вагончиков, больше походил на цирк, чем на что-то другое. Мне очень трудно было представить себе, что под этим брезентом, или тентом, могли серьезно выступать Хосе Бодало или Тина Гаско. А они и были для меня в то время воплощением Театра. Они и им подобные. Но все-таки в то время главным образом именно они.

Вопреки своему предубеждению, в тот летний вечер я все же решил пойти в театр из брезента. Даже нельзя сказать «решил». Это получилось непроизвольно. Меня словно кто-то подтолкнул.

Не успев ничего осознать, я уже оказался внутри.

Сам не знаю, почему именно в тот вечер, а не раньше. Знаю только, что никогда не ставил под сомнение свои внезапные порывы. Уверен, что в жизни интуиция зачастую играет решающую роль, особенно в моей артистической карьере.

Мне не только не ведомы реальные причины, которые вели меня в тот день, но для пущей таинственности скажу, что я... заплатил за билет!

Не пробрался тайком или в качестве клакера, не попросил кого-нибудь провести меня, как в другие городские театры. Я заплатил за билет. И это с моими-то финансами!

У меня хватило денег на то, чтобы купить самое дешевое место, и я истратил на это все свои сбережения.

Иногда я подумываю, что сделал это для того, чтобы поспособствовать, с повеления Господа, постройке нового театра. Кто знает!

Как бы там ни было, но прежде чем я опомнился, я уже сидел на деревянной ступеньке. Это было не самое удобное место, но в те времена даже последний дурак понимал, что на вязе груши не вырастут.

Давали «Жизнь есть сон» Кальдерона де ла Барка. Роли исполняли Хосита Эрнан и Анастасио Алеман. Думаю, что речь шла если не об основной, то об одной из трупп Театра Испании. Впрочем... что делали люди этой категории в пригороде Мадрида, да еще под брезентовыми сводами этого цирка?..

А тем временем представление началось.

Перед этим все было более-менее нормально.

Вдруг я начал чувствовать себя странно, меня охватило некое беспокойство, словно мой желудок перевернулся, и все, что я съел, подступило к самому горлу.

Беспокойство постепенно исчезало и превратилось в одно из самых сладостных ощущений, какие я помню.

Общий свет погас (назвать это светом в зале было бы чем-то из области научной фантастики), и зажегся свет на сцене.

А дальше... случилось то, что случилось.

Именно там я сделал главное для себя открытие.

Прозвучали трубы ангелов, или что-то вроде того. И повернули мою жизнь на 180 градусов. Во время спектакля я внезапно почувствовал, что во мне пробудилось нечто совершенно новое. Игра актеров, декламирующих стихи, их строгое передвижение по сцене, их плач и крик, все увиденное и услышанное настолько потрясло и взволновало меня, наполнив каким-то совершенно незнакомым мне до тех пор чувством, что у меня буквально защемило сердце. Я почувствовал приятное тепло в желудке, словно кто-то слегка сжимал его. Было приятно и не больно.

Я подумал, что не смогу подняться с места, поскольку мне казалось, что мой зад приклеился к этой деревянной скамье.

Но меня это не беспокоило.

Для меня «Жизнь есть сон» могла бы длиться вечно, и я бы так и оставался там, приклеенный к этому сиденью. Приклеенный, но тем не менее довольный.

То, что со мной творилось, было очень сильным чувством.

Очень!

Я словно вошел одним человеком, а вышел совсем другим.

«Жизнь есть сон», Кальдерон де ла Барка, Сигизмунд, – или кто знает, что еще, – в одночасье перевернули всю мою жизнь.

Когда я вышел из передвижного театра, то все уже для себя решил.

Не отрицаю, возможно, что я несколько исказил произошедшее, поскольку нам всегда нравится приукрашивать приятные события нашего прошлого. И я даже могу допустить, что мы помним вещи не такими, какими они были на самом деле, а такими, какими их хотелось бы видеть. Но это не умаляет ценности воспоминаний. А результат – вот он, в нас, в том, кем мы стали. Я верю в знаки. Не в сверхъестественное, а в то, что существуют способы, которыми Судьба предупреждает нас о том, что должно произойти. Я – человек, который твердо стоит на этой земле. Я не отношу себя к последователям спиритизма, но верю: в этом что-то есть. Как галисийцы в таких случаях говорят о ведьмах, я говорю о тех сигналах, которые шлет нам Провидение: что-то все же есть.

После представления в этом театре, который менее всего был похож на театр, для меня уже ничего другого не существовало и не могло существовать. Поскольку мне открылось мое предназначение.

Я был рожден артистом.

Мне бы не хотелось, чтобы из-за якобы туманности этого опыта его последствия для остальной моей жизни остались бы неясными. Все сказанное можно свести к следующему: тщедушный мальчишка, каким был я в то время, – то есть Фалин Мартос, – вошел в этот шатер, мечтая стать портным, но, услышав трубы ангелов, вышел из него совершенно другим. Таким же тщедушным, но другим. Впервые за свою короткую жизнь понявшим, кто он и кем был.

Этот новый тщедушный мальчишка вышел, зная, что станет артистом.

Не певцом. Не танцором. Не актером. Артистом!

Поскольку те сеньоры из спектакля «Жизнь есть сон» не пели вообще. Не танцевали. Те сеньоры двигались, жестикулировали, говорили особым образом, и для меня это звучало великолепно.

Эти высшие существа заполняли и владели пространством сцены, которая с тех пор стала для меня священной.

Сцена. Самое важное мое жизненное пространство. Самое страшное. Самое желанное.

Естественно, что в тот момент я не мог думать обо всем этом такими же словами. Я был ребенком и, значит, чувствовал гораздо больше, чем думал. Так что это не было результатом процесса мышления. Какое там!

Совершенно неосознанно!

Мое сердце кричало лишь одно слово: Артист!

Выходя после спектакля, я знал, что с этого момента должен начать работать. Работать с верой в себя, не покладая рук. Из кожи вон вылезти, лишь бы о том, что открылось мне в тот вечер, как можно скорее узнал весь мир. Я, как всегда в своей жизни, спешил. Мне уже хотелось признания! Мне хотелось, чтобы об этом узнали даже камни. В двух словах это можно было бы выразить так: мальчик, родившийся в Линаресе и выросший в Мадриде, уже во чреве матери стал Артистом.

Повторяю: Артистом.

Не певцом, нет. Не знаменитостью, нет. Артистом.

Несмотря на свой возраст, я говорил «Артист», вкладывая в это всю полноту значения этого слова. И продолжаю на этом стоять.

Меня коробит, когда я слышу: «Наш певец Рафаэль». Пусть лучше будет «наш Рафаэль». Пение – это только часть – важная, но не более чем моя манера говорить, жестикулировать, двигаться по сцене. Это лишь одно из проявлений моей артистической сущности.

Приведу один пример, чтобы окончательно расставить все точки над «i» и перейти к делу.

Мне до крайности неприятно, когда в официальных документах, касающихся моей профессии, на английском языке пишут: «Singer» (певец). Не понимаю, почему на английском о художниках, скульпторах и прочих принято писать: «Профессия: артист». А мне, просто потому, что пение является частью моей «артистичности» или «артистической деятельности», пишут «Певец». Кстати, то же происходит с танцорами, которые также не артисты, а танцоры (dancers). Все остальные артисты, а я певец. Это выводит меня из себя. Я начинаю нервничать. И ничего не могу с собой поделать. Меня раздражает эта дикость. Потому что это дикость. Потому что я артист. Я рожден артистом. Горе тому, кто скажет моей матери, что я певец!

Что же касается того вечера...

Зажглась звезда. Простите: конечно, передо мной зажглась путеводная звезда.

И, конечно же, я ужасно разозлился на этого мальчишку, сбитого с толку сопляка, каким я был до того момента, упорствующего в своем желании стать портным. Портной! Какой еще там портной? Что за несносный ребенок со своими капризами быть портным, портным и только портным!

(При всем моем огромном уважении – и это не пустые слова – к профессии, которая дала мне возможность заработать первую копейку в моей жизни.)

Как известно, я с малых лет твердо стою обеими ногами на земле, и первое, что мне пришло в голову вслед за моим озарением, – узнать, что я должен предпринять для того, чтобы то, что уже поселилось внутри меня, превратилось в реальность. Стало фактом.

Придя в себя после первого потрясения от такого важного открытия, или озарения, – следуя призыву «небесных труб», – я принялся за работу. Я начал работать над тем, чтобы стать артистом. Немедленно. С увлечением и неудержимой поспешностью.

Со свойственной мне торопливостью превратить желаемое в действительность и громко крикнуть: «Вот, наконец!» С горячим рвением, и всегда – быстрее! Быстрее! Быстрее!

Так, как все происходило в моей жизни. На полной скорости. Представляю, как это было утомительно для других. Мало кто может угнаться за мной. Я изматываю всех. Поскольку мне нужно все и сразу.


В тот вечер я вернулся домой совершенно другим.

Все было не так, как прежде, но мои родители, хотя и должны были это заметить, были достаточно мудры, чтобы не спрашивать. Чтобы позволить мне самому рассказать обо всем.

Они никогда не помогали мне, но и не мешали. Никогда не ставили условий, препятствий, – ничего, что могло бы повлиять на способ, которым я добивался цели. Они полностью мне доверяли. И эта вера, соединенная с моей, и с верой тех, кто входил в мою жизнь, стала впоследствии существенной частью моего успеха.

Иногда я возвращался домой под самое утро, поскольку каждый день ходил в театр. Как это делал и прежде. Только теперь я это делал для того, чтобы научиться всему, что мне могли преподать.

Мои никогда меня ни в чем не упрекали и не выказывали никакого неудовольствия. Если кто и спрашивал о чем-нибудь, так это мама.

Мне известно, как и сколько переживала моя мать со своей беспокойной душой, когда поняла, в чем мое призвание и чему я собираюсь посвятить свою жизнь. Однако она изо всех сил старалась не показывать своей тревоги. Поэтому если она и решалась спрашивать меня о чем-либо, то делала это так, чтобы ее интерес выглядел простым любопытством, а не беспокойством. Ни тем более – вмешательством.

И когда я нашел академию, чтобы учиться пению и репетировать, они также не вмешивались. Никогда не поощряли, но и не подшучивали. Самое подходящее слово – «уважение». Уважение к моему чувству ответственности, в котором моя мать в достаточной степени уже могла убедиться. Не зря же она видела, как я брал на себя ответственность и решал проблемы, еще будучи, что называется, от горшка два вершка, когда мы жили на улице Каролинас.

Все было ясно. Я жил своей жизнью. Они давали мне возможность действовать. Внешне спокойные. А внутри шел процесс обычного беспокойства родителей за своих детей.

Я думаю, что это была наилучшая линия поведения, которую они могли бы принять: предоставить мне полную свободу действий.

На мой взгляд, между ними существовал договор – хотя об этом они никогда мне ничего не говорили – очевидно, для того, чтобы, в случае моей ошибки или если бы все оказалось просто безумной затеей, я понял бы, что это была только моя ошибка.

Мне позволяли делать все, как я считал нужным. На свой манер. Не вмешиваясь в то, что я делал.

Конечно, всегда надо присматривать, следя немного за происходящим, чтобы быть в курсе, но так, чтобы это было незаметно.

Давать свободу действий. Не подрезать человеку крылья, не обременять его своими страхами, потому что тогда ты не даешь ему дышать. Ты его подавляешь.

Иногда я возвращался из академии, и кто-то спрашивал, как бы извиняясь (этим кем-то обычно была моя мама, потому что отец, как мы уже видели, был нем как могила, внутри которой хоть и было много шуток и веселья, но наружу ничего не доносилось):

– Ты идешь из театра?

– Нет, я иду из академии.

– Ах да, конечно! Из академии! Прости, но раз уж к слову пришлось, скажи, что ты там делаешь?

– Пою.

– И... тебе нравится?

– Да.

– А что ты думаешь делать?

– Ну... экзамены сдавать.

– Какие?

– Какие будут!

– Нет, это понятно. Какие будут! Прости, сынок, но об экзамене я, видно, совсем не знала.

Экзамен! Только и всего! Но я должен был его сдать. Мне необходимо было получить свидетельство, чтобы стать тем, кем я хотел быть. (Конечно, я уже был им, но в то время об этом знал только я один.)

Пока что я еще не был «официальным» артистом.

Чтобы стать им, необходимо было получить свидетельство Объединения Представлений, секции Театра, Цирка и Эстрады. Так это называлось. Я представлял себе, что поступлю в секцию артистов Эстрады. Хотя и Театр я не отрицал. (Я всегда считал себя артистом в полном смысле этого слова.)

В Испании тех лет стать профессионалом в индустрии развлечений можно было лишь, получив соответствующее свидетельство. В театре, правда, была еще так называемая должность «стажера», который годами должен был, например, молча носить длинное копье и римский шлем, пока однажды режиссер не позволит ему сказать «Кушать подано». Вот тогда ты становился актером. Но маленьким.

Или копье, или свидетельство.

Это удостоверение – в твердом переплете, с черно-красными цветами флага Фалангистов, с изображением стрел и ярма – я храню до сих пор. Как и все прочее, что было присуще тому времени.

Это была «чечевичная похлебка», и уж если она тебе нравилась...

Я уже говорил, что готов был на все и не собирался остаться без своей «чечевицы». Ну уж нет, слуга покорный.

Я не совал нос в чужие дела, и никто не вмешивался в мои.

Только в одном случае я понял, что что-то происходило. Это было, когда меня чуть не арестовала тайная полиция – ее вызвали, когда я ехал поездом в Хихон без должных документов. Когда придет время, я расскажу об этом. Оно того стоит.

Таким образом, кем бы ты себя ни воображал, но чтобы быть артистом, нужно было иметь свидетельство артиста. А чтобы получить это свидетельство, нужно было сдать экзамен. (Теперь, я думаю, в этом нет необходимости.)

В академии мне сказали, куда для этого следует идти. И я отправился туда. И записался, как только появилась возможность.

Как всегда, бегом. Прошло несколько дней, которые показались мне вечностью. И вот, наконец, мне назначили экзамен. Я пошел по адресу, указанному в уведомлении, которое принес мне почтальон.

Список был составлен в алфавитном порядке, и я ожидал своей очереди вместе с множеством претендентов на магическое свидетельство. (Я говорю «магическое», потому что был еще достаточно наивным и воображал, что как только ты его получишь – всё, ты уже артист!)

И вот меня вызывают... «Рафаэль Мартос, ваша очередь!»

И я вышел на экзамен. И что же... никакого экзамена!

Я даже не начал.

Меня выгнали на улицу.

И каким образом!


## Глава VI. Свидетельство артиста Театра, Цирка и Эстрады. Страх и двадцать лет спустя

Это происходило в театре «Фуэнкарраль», известном своими традициями, где тогда проводились экзамены, чтобы стать – по крайней мере, официально – артистом. Эти слова вызывают неподдельный смех. Кому вообще могло прийти в голову, что посредством экзамена можно определить, кто избранный, а кто нет?

И, тем не менее, это так.

В те годы и много позже в Испании или ты доказываешь, что можешь быть артистом, или ты не можешь заниматься профессией.

На экзамен нас пришло человек сорок. Я и не представлял, что в Мадриде столько соискателей славы.

Помню, каким долгим было ожидание. Все утро нетерпения, нервов и внутреннего волнения. Я, как и все остальные певцы, должен был представить на суд две вещи: хоту и одну из популярных тогда мелодичных песен. Это то, что я собирался спеть. Что собирались делать остальные – одному Богу известно.

Когда подошла моя очередь, я услышал, как негромко прокричали мое имя, и вышел. Вышел внешне очень спокойно, но с неприятным томлением в желудке, которое сейчас я называю чувством ответственности. А тогда это было еще просто томлением. Без имени и фамилии.

В два прыжка я преодолел лестничный пролет, глубоко вздохнул и... вышел. Я вышел так, как умею ходить по сцене, хотя еще не осознавал этого, и пошел прямой, как стрела, на свет рамп. Внимание! Решительно и с достоинством. Не спеша, но и не останавливаясь. С апломбом, конечно. Словно делал это всю жизнь.

В руках ничего, ни микрофона, ни волынки...

Думаю, что любого другого, менее дерзкого и решительного человека, или более впечатлительного, чем я, атмосфера экзамена могла бы сломить. Только не меня. Вспоминаю сейчас об этом для этих мемуаров. Но тогда, довольный всем, я даже не придал этому значения.

Я помню все обстоятельства и детали происходящего благодаря тому странному событию, которое вот-вот должно было произойти.

Почему-то плохое я обычно помню гораздо подробнее, чем хорошее.

Все вокруг было окутано полумраком. Весь театр в потемках, и лишь в верхней ложе угадывались какие-то тени. Не нужно было быть провидцем, чтобы догадаться, что там находилось жюри.

Я вышел, как всегда, ни о чем не думая, – ни об экзамене, ни о нервах, ни о мандраже.

На сцене стоял рояль, и какой-то сеньор сидел за ним. Пианист, понятно. Бедняга был лыс, и свет лампы – из тех, что использовались в театрах во время репетиций или для первой читки либретто, – раскачивавшейся на сквозняке, гуляющем по авансцене, освещал его голый череп в такт раскачиванию. Словно посылая сигналы азбуки Морзе.

Бессознательно сосредоточившись на подобной глупости, я остановился посреди сцены. Прозвучало несколько тактов музыки, я открыл рот (ибо это единственный известный мне способ, чтобы начать петь) и...

И голос, словно это был голос Бога, будто обухом оглушил меня: «Достаточно! Вы можете идти!»

Вот так, без каких-либо объяснений.

Мне никогда не удавалось вспомнить ни то, как я покинул сцену, ни как прошел перед теми, кто ждал своей очереди, и вышел ли я на улицу, или пересидел где-то в углу... Не знаю... Я был совсем юн, и мир обрушился на меня. На мою голову, буквально, обрушилось небо. На мою несчастную, лопоухую голову.

Логично. Мальчику, мечтавшему покорить весь мир, не дали ни малейшего шанса, грубо выбросив, словно расклеившуюся коробку.

Или, по крайней мере, так прозвучал тот голос, который, спустя время, обретет для меня имя. Я отчетливо слышал: «Достаточно! Вы можете идти!»

Сколько я с годами ни пытался смягчить его, добавляя «Спасибо» или какие-то другие любезные слова, мне так и не удалось изменить к лучшему то ужасное воспоминание.

Улица Фуэнкарраль была свидетелем того, как я бежал по ней, от самого театра до площади Бильбао, заливаясь слезами, как сумасшедший. Громко рыдая от отчаяния. Не зная, на какую улицу свернуть и куда идти. Для меня все закончилось.

«Достаточно! Вы можете идти!» Я думал, что от резонанса этих слов у меня лопнут барабанные перепонки.

То, что произошло, стало для меня полной неожиданностью. Как я мог себе такое представить? Они мне не позволили даже рта открыть! К этому ли я готовился в течение всего времени? (Его было не так уж много, скорее даже мало. Но «мало» относительно времени могло превратиться для меня в вечность и, в первую очередь, тот злосчастный день. Если такое возможно...)

А моя бедная семья в арендованной комнате в Карабанчеле? Что я скажу моим родителям? Что я скажу в академии? Мне хотелось только умереть.

Клянусь, что с того момента, как я оказался на площади Бильбао, я не помню ничего из того, что происходило. Ни того, что сказал своим, ни того, что они мне могли бы сказать в ответ.

Ничего, память чиста.

Помню лишь то, что примерно через месяц после того рокового дня я узнал, что предоставляется вторая возможность, и я пошел в театральное объединение, чтобы записаться и, уже будучи там, на доске объявлений увидел списки.

Я приблизился и увидел, что все имена были зачеркнуты, кроме двух или трех. И среди них – мое! Рафаэль Мартос!

Среди примерно сорока претендентов на свидетельство артиста Театра, Цирка и Эстрады одним из немногих был утвержден и я. Насколько я помню, еще был утвержден кто-то из танцоров. Двое или трое. Или больше, не знаю. В тот момент для меня ничто не имело значения. Кому-нибудь из вас мое поведение могло бы показаться эгоистичным. Наверное, вы были бы правы. В этой профессии, в которую я только ступил, чтобы чего-то добиться, нужно быть эгоистом. Более того, нужно быть жестоким эгоистом. Или ты, или другие. Никто не уступит ни половины пяди. Моя мама, с ее необыкновенной чувствительностью, считала мир моей профессии безжалостным, не знающим перемирий, таким, в котором ты можешь быть уничтожен, отвернувшись даже на мгновение. Капут! Это вызывало отторжение у моей мамы. Что-то среднее между страхом и презрением. Это – и еще недоверие к тем, кто мог приблизиться ко мне и причинить мне зло.

Из сорока с небольшим человек тридцать с лишним были отсеяны, а я, почти в одиночестве, официально признан артистом. Бюрократия закончилась. Теперь уже почти все зависело исключительно от меня.

А по этому пути я ходить умел. Так мне подсказывал мой инстинкт.

Однако, несмотря на очевидность этого факта, я не верил своим глазам и еще некоторое время как ненормальный всматривался в доску объявлений. Поскольку я был один, то думаю, что для верности даже довольно больно себя ущипнул. Голова моя шла кругом.

Я ничего не понимал.

Зачем надо было так грубо выгонять меня и доводить чуть ли не до смерти, чтобы потом принять? Кроме того, я ведь должен был петь, а мне и рта не дали раскрыть. Так какого черта тогда они меня утвердили?

Я этого так и не понял.

Лишь много лет спустя мне объяснили.

Ко всему этому должен сказать, что состав членов жюри был известен. Или, по крайней мере, я его знал. Может быть, мне об этом сказали в академии. Во всяком случае, мне было известно, что в той ложе, в полутьме находились маэстро Гарсия Сегура, Хосе Толедано, отец Альгеро... Люди очень знающие. Завершал этот список человек, который крикнул это ужасное «Достаточно!». И это был Антонио. Гениальный танцор Антонио. Ни много ни мало.

Почему я был так уверен, что проклятый голос принадлежал Антонио? Я в этом абсолютно не сомневался. Именно он был тем, кто так грубо выгнал меня.

Долгое время это было моим предположением. Я полагаю, что слух, данный мне Богом, вполне позволял мне определить своеобразный голос Антонио, который я не раз слышал в радиоинтервью и еще где-то. Он был на пике своей карьеры. Об этом изо дня в день твердили на разных радиостанциях. Тем, кто жил в 50-х – начале 60-х, нетрудно вспомнить, что радио тогда было всем. И все, что происходило, передавалось по радио. Однако в сторону рассуждения, – я совершенно точно знал, что это именно его голос прогнал меня со сцены театра «Фуэнкарраль». Почему мне не позволили не то, что спеть, а даже вздохнуть?! И это утверждение в статусе артиста, которому предшествовало такое молниеносное изгнание... В лучшем случае, дурное настроение могло бы объяснить ситуацию. Но все, кроме имени реального автора той нелепости, так и было покрыто тайной.

До тех пор, пока сам Антонио не рассказал мне об этом.

Дело было в Мексике. И все еще не потеряло своей остроты.

Несколько лет спустя.

Я – Рафаэль, со всеми вытекающими последствиями, – продукт этой страны, если хотите. Моя работа и удача превратили меня в любимца мексиканской публики.

Когда произошло то, о чем я сейчас расскажу, шли съемки фильма «Сорванец» с Ширли Джонс.

Съемки шли полным ходом, и я точно не помню, как я узнал о том, что Антонио собирался появиться в Мексике после... не знаю... достаточно долгих лет отсутствия.

За съемками и всеми делами я позабыл об Антонио, несмотря на большое желание получить объяснение словам «Достаточно! Вы можете идти!», произнесенным в мадридском театре «Фуэнкарраль», а заодно и рассказать ему о том ужасе, через который я тогда прошел. Пока в один прекрасный день не раздался телефонный звонок, и это был Антонио собственной персоной. Он остановился в той же гостинице, что и мы, и позвонил, чтобы пригласить меня на вечер, знаменующий его возвращение в эту страну.

После столь долгого отсутствия даже гениальный артист, каким был он, нуждался во всяческой помощи, а я как раз был рядом.

Прежде чем продолжить рассказ, хочу особо подчеркнуть степень своей убежденности в том, что Антонио был лучшим танцовщиком, которого когда-либо рождала эта страна. И что другого такого никогда больше уже не будет. Ни танцовщика, ни танцора фламенко. Могут быть очень хорошие танцоры, но никогда им не стать Антонио. Они даже могут быть лучше технически, но вряд ли появится кто-либо, обладающий такой индивидуальностью, таким даром, этим взглядом во время танца, умеющий выдерживать такие паузы... Вряд ли возможно их повторить. Я даже позволю себе сказать больше: это невозможно повторить.

«Послушай, Рафаэль, почему бы тебе не прийти на мою премьеру? Это мое возвращение после стольких лет, и я очень нервничаю...»

Тогда – я на этом настаиваю, поскольку это важно для понимания того, что последует, – я в Мексике был всем. Мое появление где бы то ни было вызывало буквально фурор. Рафаэль был на телевидении, на обложках журналов, в газетах... везде и в любое время.

Раньше Антонио имел в Мексике большой успех. Естественно. В золотой период своей карьеры он бывал в Мексике с испанскими «Los Chavalillos». Но об этом теперь помнили только настоящие ценители и мемуаристы. Сейчас он приехал сюда один. Это было впервые, когда Антонио приезжал в Мексику один.

За время, прошедшее с предыдущего его визита, появился Антонио Гадес. Поэтому единственным танцором фламенко по имени Антонио, которого знали в этой стране, несомненно, являлся Гадес. Так что было достаточно поводов, чтобы Антонио (Руис) был заинтересован в том, чтобы его премьера прошла с максимальной помпой.

Гений возвращался. Прежний Антонио. Тот, который был партнером другой выдающейся танцовщицы – Росарио, составив с ней величайшую пару в истории танца фламенко. Тот самый Антонио. Один из испанских «Los Chavalillos». Тот, кто собрал сотни успехов в этой прекрасной стране.

Но все это было так давно...

Пригласив меня на свое выступление, он уже прекрасно знал, кем я являлся для Мексики. Нет, не так. Я думаю, что он знал. Но это мы вскоре увидим.

Совершенно естественно было предположить, что именно моя огромная популярность стала причиной этого приглашения. Что само по себе ни хорошо и ни плохо. Говорю это, поскольку думаю, что было именно так. Поэтому, в связи с его настойчивостью я счел необходимым расставить все точки над «i», сказав:

– Послушай, Антонио, мне очень приятно. Но думаю, что мое присутствие будет только помехой. Вместо того, чтобы придать тебе вес, не знаю... способствовать твоей популярности, все может выйти наоборот. Ты просто не знаешь, что может начаться, когда я появлюсь перед публикой...

Однако добрый Антонио, должно быть, подумал, что тщеславие, либо высокомерие, либо и то и другое диктуют мне такие слова. Он попросил меня не беспокоиться, поскольку все хорошо продумал:

– Я знаю, Рафаэль... Мне очень нужно, чтобы ты пришел и сделал так, как я тебе скажу. Смотри, ты пройдешь в ложу. Только прошу тебя, не появляйся, пока в зале не погасят свет.

Хорошо представляя себе ситуацию, я настаивал:

– Маэстро, то, как меня принимают в Мексике, ни на что не похоже.

Он прервал меня, возможно думая, что я переоцениваю свою популярность.

– Предоставь это все мне. Не беспокойся, я знаю о твоей популярности в Мексике и все хорошо обдумал. Договорились, Рафаэль?

– Договорились, маэстро.

Широкие улыбки, шикарные комплименты. Антонио чрезвычайно доволен.

Мне было все равно, и я даже мог понять цель его предложения.

Согласно договоренности, я не вошел в театр до тех пор, пока вся публика, во всяком случае, большинство, не заняла свои места в зале. Поэтому меня никто не видел, или почти никто.

Потом я узнал, что поговаривали, будто я собирался прийти в театр, или уже был там, но я постарался, чтобы меня никто не увидел. Антонио не предупредил меня, что похлопотал о присутствии телевидения, журналистов и фотографов. Это было его право, но он должен был предупредить меня об этом перед приходом в театр. Прежде всего потому, что камеры оказались установлены как раз в ложе напротив.

Я вошел, чтобы занять свое место. Как только они меня увидели, то телевизионные осветители сразу же направили свет на меня.

Конечно, это как обычно взбудоражило публику. Весь театр «Bellas Artes» встал. Все аплодировали, как сумасшедшие. Все повернулись к моей ложе... В этот момент Антонио появился на сцене. Гениальный выход, он продвигался из глубины сцены, без музыки, почти к самому краю. Снял сомбреро и всех им приветствовал. Он был очень красив и эффектен... Овации... Только очень немногие видели это, поскольку взгляды почти всей публики были обращены на меня.

Антонио оставался там, с сомбреро в руке, склоненный в приветствии, пока я жестом не перевел аплодисменты на того, кто их тем вечером заслуживал. Он тщательно скрывал свое неудовольствие. Поэтому я не пошел приветствовать его в антракте. Кто-то сказал, что он был зол как тысяча чертей. По правде говоря, я посчитал его гнев вполне логичным, но он сам был во всем виноват. Не рассчитал. Он хотел, чтобы я помог ему с премьерой. Я это сделал...

Для чего он меня пригласил? Из большой дружбы, – когда несчастный эпизод моего экзамена в театре «Фуэнкарраль» был единственным, что нас связывало в те далекие времена? Кому нужно было мое присутствие?

Конечно, Антонио, стоя на неосвещенной сцене в приветственной позе, со шляпой в руке, оказался в довольно неловком положении. Но потом все наладилось, и у него был неописуемый успех. Для него это была славная ночь. Как и все остальные в его творческой жизни. А я был первым из его поклонников.

Через несколько дней он сказал, что не в обиде на меня.

Воспользовавшись подходящей возможностью примирения, я вспомнил о своем экзамене и спросил, какого черта он выставил меня из театра «Фуэнкарраль». Прямо так и спросил: «Слушай, ты почему выгнал меня со сцены в день прослушивания, не дав мне даже спеть?»

Я увидел, как он потупил взгляд, и понял, что после стольких лет он вряд ли вспомнит о том инциденте, но едва начал напоминать ему подробности, как он прервал меня:

– А что ты хотел? Чтобы мы еще и пение твое слушали?

– Что значит «еще»? Я за этим пришел! Я пришел на прослушивание!

Антонио расхохотался, повторяя между тем:

– Знаешь, как ты вышел на сцену? Ты хоть имеешь представление, как ты вышел на сцену?

Я еще больше взвился от его подначек и немного даже вышел из себя:

– Но что значит, как вышел? Вышел и все!

Антонио вдруг посерьезнел, и, положив мне руку на плечо, сказал:

– Но сынок! Это нужно было видеть! Как ты вышел!

Он прицепился к этому «как вышел», но я был настойчив – и, к тому же, ведь я тогда так перемучился – и теперь я все хотел услышать из уст самого Антонио. Мне уже хватало с головой того, что он сказал, но мне необходимо было услышать все слово в слово. Не зря же это «Достаточно! Вы можете идти!» стало самым большим огорчением в моей жизни.

Поэтому я продолжил изображать наивность:

– И что я, по-твоему, сделал?

– Но выйти, беззвучно крича при этом: «Вот он я! Смотрите!» И я сказал себе: «Антонио, этот парень уже все умеет. В этом парне много мастерства, много силы». Мне уже не было необходимости ни слушать тебя, ни смотреть. Увидав, как ты двигаешься по сцене, мне не нужно было смотреть тебя еще. Поэтому, по общему согласию с остальными членами жюри, мы пришли к выводу, что больше не нужно никаких доказательств, и поэтому я сказал то, что сказал. И больше не вспоминал об этом.

Вот такова окончательная версия того, за что и как меня выставили, не удаляя с экзамена, да при этом еще и выдали свидетельство.

Бывают в жизни приключения!..

Но вернемся к Мексике.

Я уже сказал, кажется, что гнев Антонио прошел. У него еще оставались пара ночных выступлений, когда он решил вновь пригласить меня, но на этот раз, немного схитрив, поместил меня в одну из лож, что располагаются на уровне сцены по бокам от просцениума.

Люди реагировали на первую часть его выступления в зависимости от моей реакции. Аплодирую я или не аплодирую. Делаю то – или делаю это. Верно то, что я все время вскакивал и неистово аплодировал. Его мастерство не иссякло.

Как только началась вторая часть, Антонио сказал публике, указывая на мою ложу:

– Эту вторую часть я хочу посвятить моему большому другу Рафаэлю, которого очень люблю и которым восхищаюсь... – и так далее. В общем, все то, что мы, артисты, в таких случаях говорим с большей или меньшей долей искренности.

Ваш покорный слуга покраснел до корней волос. Я поднялся и поприветствовал его из ложи. Начался всеобщий ажиотаж, и вся публика начала скандировать: «Спой! Спой! Спой!!» Антонио мне крикнул:

– Иди сюда, малыш!

Мне ничего не оставалось, как перебросить через перила одну ногу, потом другую, и вот я уже рядом с ним на сцене.

Он вновь обратился к публике, истинный сын своей матери:

– Рафаэль, как вы знаете, не может петь под гитары, это не его, но он, естественно, может танцевать. Потому что какой андалузец не умеет танцевать румбиту?

Он меня этим «какой андалузец не умеет» хорошо подловил. Хотя еще лучше он подловил меня с выбором румбиты, которая была самой модной, и сегодня ее танцуют на любой дискотеке.

Я посмотрел на него пристально и спросил:

– Маэстро, а почему румбита?

А Антонио, еще больше подначивая:

– Ну, может... потому, что любой андалузец умеет танцевать румбиту.

Я, сдерживая негодование и оценивая тишину, ответил ему с лучезарнейшей из самых лучезарных моих улыбок:

– Может быть. Я не против. Но... Для танца важно место, это как закон. С твоего разрешения. Сеньоры и сеньориты, я станцую... солеа[4].

Антонио замер и посмотрел на меня, как бы говоря:

– Что, этот малыш замахнулся на солеа?

И я замахнулся!

Все получилось как нельзя лучше: я очень хорошо знаю, как нужно встать, лишь поднял руку, раскрыл ладонь с вытянутыми соединенными пальцами и принял стойку – и, не сделав ничего, я получил один из самых оглушительных успехов в моей жизни! Я ничего не делал, потому что из-за криков и оваций публики не слышал гитар.

Иногда моя решительность меня пугает, но, как всегда, – постучу по дереву, – я выхожу сухим из воды.

Антонио, понятно, смотрел на меня изумленно, а затем несколько обиженно, потому что не ожидал такого поворота, а этот вечер получился больше моим, нежели вечером его премьеры.

И хотя на то не было абсолютно никаких причин, Антонио стал от меня отдаляться. Только на сей раз дело одним месяцем не ограничилось.

И все же Судьба, которая обычно заранее не возвещает о своих намерениях, распорядилась так, что мы с Антонио так или иначе оставались связаны друг с другом до самого конца – до печального момента его смерти.


В день смерти Антонио я закрылся в своей студии и долго смотрел на сомбреро, хранившее блеск славы многих и многих его выступлений, испытывая скорее гнев, нежели боль и горечь утраты. Тысячу и один раз я перечитывал посвящение, которое он собственноручно написал на полях и тулье этой шляпы, подарив ее мне в знак примирения: «Это сомбреро – одна из моих "штучек" в стиле фламенко, которая объездила со мной весь мир. Тебе, Рафаэль, с восхищением и нежностью. Антонио».

Многие годы я встречался с ним по самым разным поводам. Последний раз – в клинике Мадрида, под самый конец его жизни. Он был исполнен горечи.

Как же плохо обходится Испания с теми, кто так много ей дал...


## Глава VII. Радиоконкурсы. Марсель Виванко. Академия маэстро Гордильо. Его сын Пако и Маноло Алехандро


Я стал связываться с радиостанциями Мадрида, которые проводили свои конкурсы по утрам, и принимал участие во всех, куда меня приглашали на пробы. Я прекрасно знал, что должен делать, чтобы достичь желанной цели, и очертя голову бросился в работу. С одной стороны, время текло очень медленно, а с другой, мне не хватало минут, часов, дней чтобы сделать все, что я должен был сделать.

Особенно запомнились конкурсы на радио Мадрида, Испании и Межконтинентальном радио. Я метался от одного к другому и почти каждый день пел.

Одна из программ, которую вели Ферман и Энкарна Санчес, называлась «Доброе утро, Мария» (как жаль людей, которые ушли от нас так преждевременно). Другие передачи тоже имели вполне симпатичные названия: «Крути шар», которую вел Анхель де Еченике, «Узнайте своих соседей» и другие.

Я приходил, пел и всегда побеждал. Всегда.

Я сразу же завоевал симпатии и любовь сотрудников радио. Ответственные за выпуск, директора программ, техники, дикторы приглашали меня выступать в их программах еще, но поскольку этого нельзя было делать под одним и тем же именем – потому что повторные выступления одного и того же артиста не допускались, – то им в голову пришла идея менять мои имена. И я так и делал. Иногда я был Рафаэль Гранадос, в другой раз Марсель Виванко, потом... сейчас уже и не вспомню. Да не так уж и много у меня было этих псевдонимов. Не больше трех. Просто я их менял.

Одно мне было абсолютно ясно: я не мог называться просто РАФАЭЛЕМ. И свою фамилию я тоже не хотел использовать. Я должен был быть «Рафаэль такой-то» или просто Рафаэлем, но с чем-то еще. С чем угодно. Не знаю, смог ли я объяснить это.

Я сам тогда этого не понимал. Но у меня не было ни малейшего сомнения, что это имя – Рафаэль – без чего-то еще я использовать не могу.

Я хранил его, как золото, до того дня, когда выйду на сцену по-настоящему. Кроме того, я был совершенно уверен, что ему, имени, еще чего-то не хватает... Вскоре придет возможность поставить вопрос об имени всерьез.

Но тогда это время еще не настало.

Итак, я начал готовить свою грядку под посев. У меня уже был горшок, и нужно было наполнить его самой лучшей землей, засеять семенами, постоянно поливать и заботливо ухаживать за всходами.

Нужно было, чтобы люди слышали мой голос.

Под разными именами, но мой голос.

Благодаря Богу я обладаю голосом индивидуального тембра. Настолько, что, даже услышав по радио в автомобиле, его сразу же узнаешь. И даже не услышав имени певца, без тени сомнения узнаешь, что это я. Даже если песня не очень известна.

Есть настолько индивидуальные голоса, настолько особые, что невозможно найти других похожих. Это я называю печатью Бога. Лола Флорес была отмечена этой печатью. Ею отмечены Росио Хурадо, Росио Дуркаль, Хулио Иглесиас, Мария Долорес Прадера, Серрат и еще много испанцев и не испанцев. Но есть и огромное множество других, хотя и великих певцов, которых легко можно с кем-либо спутать.

Ни с кем не спутать Пиаф, Лайзу Миннелли, Беко и Азнавура. Никогда не спутаешь Модуньо, Мину, Риту Павоне или Синатру.

То есть певцов, отмеченных особой печатью. Однако обратите внимание: это ничего общего не имеет с Высоким судом качества! Это имеет отношение к идентичности голоса. Можно обладать неповторимым голосом и манерой исполнения и... не обязательно при этом быть великим певцом.

С самого начала люди замечали особый тембр моего голоса и спрашивали:

– Этот парень – тот самый Рафаэль Гранадос?

– Да нет! Какой еще Гранадос! Это же Марсель Виванко, точно вам говорю!

– Дело в том, что голос – я мог бы поклясться, что это тот же самый голос.

– Абсолютно тот же голос. Не знаю, как зовут, но голос узнаю точно!

Эта путаница – в именах, а не в голосах, – давала мне возможность принимать участие во всех этих конкурсах. Радио было единственным средством для начинающих. И все мы, начиная с Мари Пили Куэста (Ана Белен), Анхелинес Де Лас Эрас (для друзей Мариэтта, она же Росио Дуркаль) и многие, многие другие прошли через все эти радиостанции и  радиоконкурсы.

Премией на этих конкурсах, например, служили сто металлических песет и банка Кола-Као, производитель которой был их спонсором. Я помню песню о том, что если ты велосипедист, то, выпив Кола-Као, станешь лидером гонки, а если ты боксер, то мастерство принесет тебе победу.

Так я провел довольно много времени. То есть, как – много?.. Много для меня – это месяц, ну, полтора. Иногда и двадцать четыре часа для меня было слишком много.

Я все еще ходил в коротких штанах. Носил их до – даже не знаю, до каких пор! И был очень счастлив. Странная штука, совершенно не похоже на то, что происходит с большинством парней, которые спешат казаться старше. Я – нет. Они всегда все спешат, куда-то бегут и потом умирают от старости.

Не знаю почему, но мне никогда не хотелось, чтобы время шло быстрее...

На радиостанциях я встретил многих прекрасных людей, которые потом стали моими большими друзьями: Хосе Луиса Пекера, Мигеля де лос Сантос, Хоакина Пелаэса, Хоакина Прата, Хуаниту Гинсо, Кармен Перес де Лама, Энкарну Санчес, Анхеля Солера, Лолу Сервантес, Антолина Гарсия, Луиса дель Ольмо, Фермана, Мануэля Амадо, Бобби Дегланэ, Рауля Матаса... и много-много великолепных голосов и людей. Некоторые исчезли. Другие, к счастью, нет.

С другой стороны, я уже долгое время учился в академии маэстро Гордильо.

Я ходил туда каждый день. Что бы ни происходило.

Учеба в академии превратилась для меня в святую обязанность. Обязанность и привычку.

Академия находилась недалеко от Тирсо де Молина и почти примыкала к Латинскому театру. Чтобы добраться туда, я садился на метро, где обычно встречался со своей первой подругой по профессии, Росио Дуркаль. Эта великолепная женщина много раз платила за меня в метро. «Куда едешь?» – спрашивала она. «Домой», – обычно отвечал я. Чтобы вернуться домой, я должен был пересаживаться на линию Альварадо, и Мариэтта, зная, как плохо у меня с финансами, часто оплачивала мне билет.

Иногда даже покупала мне бутерброды с кальмарами. Самые вкусные, какие я когда-либо ел в своей жизни! Они стоили три с половиной песеты. Я помню эту деталь с той скрупулезностью, с которой память обычно хранит ненужные вещи. По крайней мере, с позиций сегодняшнего дня. Я порой не могу вспомнить названий улиц, по которым проходил миллион раз, и тем не менее до последнего сантима помню стоимость этих бутербродов с жареными кальмарами. Понятно, ведь названия улиц не утоляют голод. А бутерброды – да! И еще как утоляли! Или, по меньшей мере, его приглушали.

Это не значит, что у нее было много денег, но, конечно же, больше, чем у меня в то время. Правда, это как раз было несложно.

Несколько раз мы ходили в кино. Я, в своих коротких штанишках, и она, ужасно красивая, уже полностью сформировавшаяся женщина.

В те времена большинство фильмов были разрешены к просмотру только людям старше 18 лет. Если посмотреть список, который вывешивался в церквях, выходило, что некоторые из этих фильмов были в высшей степени опасными.

Когда мы с Мариеттой подходили к дверям кинотеатра, всегда происходило одно и то же.

Контролер:

– А ты куда?

Я:

– Ну, сюда, в кино. Или не заметно?

Это должно было быть очень заметно, потому что контролер сухо останавливал меня:

– А ну-ка, предъяви! Паспорт!

Естественно, что у меня его не было, поскольку этот несчастный паспорт выдавали в шестнадцать лет. А мне до этого сколько-то не хватало... Но Мариетта и я настаивали. И даже помню, что однажды все-таки добились своего.

Моя студенческая жизнь в академии текла своим чередом. Благодаря отцу Эстебану, я уже знал сольфеджио, и мне очень легко было петь. Думаю, теперь я эти знания уже подрастерял, они нужны были на самом старте. С другой стороны, для меня это было очень важно – петь, репетировать, и это не было «долгом». Это было совсем не то, что ходить в колледж. Не казалось какой-то тяжкой повинностью. Академия нравилась мне, как ни одно место в мире. Больше даже, чем кино.

Что же касается радиоконкурсов, то настал момент, когда я их все выиграл, под разными именами, и однажды, когда уже нечего было выигрывать, мне сказали: «Парень – всё. Больше сюда не приходи». И больше я туда не вернулся.

Итак, уроки в академии заканчивались в семь. А потом появлялись профессионалы, поискать новые песни в издательстве для своего репертуара. Это уже были маститые артисты. Певцы, которые в то время уже были на вершине: Хелу, Рафаэль Фарина, Марифэ де Триана...

Все они пели песни маэстро Гордильо.

Маэстро Гордильо! Исключительный, необыкновенный человек, заслуживающий отдельной главы в истории моей жизни!

Сначала в школе никто особенно не обращал на меня внимания. Ну, разве что их удивляла сила моего голоса – парень, ну и голосище у тебя! И обращал на себя внимание мой юный возраст и чувство ответственности сформировавшегося артиста. Хотя тогда во мне еще не проявлялись черты того образа, который я начинал создавать.

Верно то, что с самого первого дня маэстро Гордильо заметил, что у меня хорошо поставлен голос. Ему еще не была известна вся история церковного хора и отца Эстебана, которая, несомненно, давала мне некоторое преимущество перед другими учениками школы. Благодаря отцу Эстебану, я поставил свой голос совершенно естественным образом, не занимаясь собственно вокалом. Да, голос у меня был уже поставлен. Поставлен интуитивно. Отсюда моя большая выносливость.

С самых ранних лет я свои вокальные данные не использовал в полную силу. Не расходовал их. Используя голос, я безотчетно, доверяясь инстинкту, искал лучшее звучание. И без усилий, совершенно неосознанно делал то, что в теории является довольно сложным: брал невероятные ноты, которых никто не мог взять. Именно это мне позволило выиграть столько премий на радио.

Должен уточнить, что события, о которых я рассказываю – как конкурсы на радио, так и начало моих занятий в академии – происходили до эпизода выселения из квартиры и переезда в комнату в районе Карабанчель.

Напомню читателям, что все это стало следствием спектакля «Жизнь – есть сон» и моего самоосознания как прирожденного артиста... хотя еще и не зрелого.

В академии я познакомился с двумя персонажами, определившими всю мою жизнь и карьеру: Пако Гордильо и Мануэлем Алехандро.

Пако был сыном маэстро Гордильо и, когда мы с ним познакомились, учился на инженера. Он был единственным менеджером в моей жизни, до тех пор, пока мы работали вместе.

Пако Гордильо был единственным, кого я считал «своим» менеджером. Все остальные были для меня секретарями или гастрольными администраторами, которые появляются при организации турне или при составлении графика выступлений. Но менеджер – то есть, человек, который советует тебе, направляет, и точно знает, что лучше для тебя, который от твоего имени ведет дела – был в моей карьере только один.

У меня великолепная интуиция, я моментально чувствую вещи, которые заслуживают того, чтобы быть услышанными. Таким же образом знаю, когда я, и никто другой, должен решить некий вопрос. Я сразу же определяю все, что должен решить сам и для чего мне не нужно чье-либо мнение. Иными словами, мой инстинкт подсказывает мне, когда я должен принять единоличное решение. Это еще один аспект моей непоколебимой и почти слепой веры в себя, о которой я уже говорил. И еще раз повторюсь, – поскольку без этой веры моя карьера была бы необъяснима. Или невозможна. Что, собственно, одно и то же.

Но Пако всегда пользовался моим абсолютным доверием. Что в моей профессиональной жизни было только по отношению к нему.

А началось все так. Познакомившись с Пако, я сказал себе: «Этот дядя знает, что делает. Этот дядя отлично ориентируется и знает, куда идти».

И это притом, что в то время Пако еще учился. Тем не менее он очень хорошо разбирался в артистической жизни, поскольку много времени проводил в академии, помогая своему отцу. А точнее, делая копии партитур.

Кто бы мог сказать тогда, когда мы впервые встретились, что ради артистической жизни он оставит профессию инженера! Но вскоре это произошло.

Пако оставил карьеру по моей вине, но нисколько не жалел об этом. Он все поставил на мою карту. Нужно быть сделанным из особенного теста, чтобы так рисковать. Пако Гордильо все оставил ради меня в тот момент, когда ничто еще не предвещало успеха. Ну, может быть, не совсем. Бывают в жизни случаи, когда дружба гораздо важнее чека, который тебе доверяют заполнить самому.

В эти первые трудные времена наше трио – Пако Гордильо, Мануэль Алехандро и я – фактически представляло собой трех мушкетеров без гроша в кармане.

Так втроем и жили.

Три идеалиста, вечно голодных и без собственной крыши над головой.

Относительно Пако и Маноло – не вполне так, но относительно меня – это было суровой правдой.

Пако в течение долгого времени был для меня «моими ногами и руками». То есть всем. Без Пако я бы пропал. Это был единственный этап в моей жизни, когда я без него не устоял бы на ногах. Позже уже нет. Все меняется, и в глубине души мы никогда не знаем, к лучшему это или к худшему.

Чем больше я живу, тем больше убеждаюсь, что человеческая жизнь – это тайна. Большая, чем смерть. Не ждите от меня объяснений. У меня их нет. Ваш покорный слуга – это «чистейшая интуиция», как сказали бы в моей любимой Мексике.

Бог мой! Как навалилась, запуталась, осложнилась моя жизнь в тот момент, о котором сейчас пойдет речь.


Пако Гордильо – это часть моей истории. Почти с самого ее начала. Кончилось тем, что я был дружком на его свадьбе и крестным отцом его первого сына. То же самое произошло у меня и с Мануэлем Алехандро.

В течение очень долгого времени мы трое были неразлучны. Да и теперь тоже... В определенном смысле мы и теперь вместе. Нас объединяет слишком много общего. Слишком много времени прожито втроем.

В самом начале, в первые месяцы моей учебы в академии его отца, мы с Пако только приветствовали друг друга при встрече. «Привет» и «пока». До тех пор, пока я не остановил его, чтобы поговорить. Или он меня. Потому что я тогда для всех был игрушкой.

Но как бы то ни было, однажды Пако заинтересовался мной. Он спросил, откуда я приехал и чем занимаюсь здесь, в академии. Я сразу же заметил, что его интерес ко мне был искренним, что его по-настоящему волновали мои дела.

Вы уже знаете, что к тому времени я оставил свои амбиции стать мужским портным и уже точно знал, кем буду. Что значит, кем я буду? Я уже был! Поэтому когда Пако меня спросил в первый раз, что я собираюсь делать в своей жизни, я со свойственной мне уверенностью, которая своей неожиданностью должна была его сильно впечатлить, ответил:

– Я артист.

Озадаченный уверенностью такого замухрышки, Пако решил уточнить:

– То есть, ты хочешь стать певцом...

– Нет, я не сказал – певцом. Я сказал – артистом. Или нет? В общем, так. Я артист.

Эти слова как будто обладали волшебной силой, ибо вместо того, чтобы подивиться моей наглости, Пако Гордильо начал действовать. За меня и для меня. Конечно, он рассчитывал на поддержку своего отца, дона Мануэля Гордильо, композитора, который вместе с Кинтеро, Леоном, Кирогой, Очаитой, Солано, Валерио и некоторыми другими правил в музыкальном мире.

В академии дона Мануэля Гордильо я репетировал андалузскую песню, то, чем он занимался. Думаю, именно там я начал понимать, что такое быть андалузцем. Или, для разнообразия, стал чувствовать это.

Пако начал везде сопровождать меня, заботиться обо мне. Начал заполнять всю мою жизнь вне дома. Он на все сто процентов сделался для меня необыкновенно положительным персонажем.

И Мануэль Алехандро тоже. Мануэль был творцом всех моих первых триумфов. Или, как он сказал, – у меня это записано его рукой – он был «моим портным». Потому что кроил песни «под меня». И он совершенно прав.


## Глава VIII. Мое первое разочарование. Бар «Кальдерон». Артист в деревне. Выступления в Леоне


Мануэль Алехандро работал в то время в так называемом пабе «фривольных нравов» под названием «Пикник», что на улице Баллеста.

Этот паб был типичным заведением такого рода и очень характерным для своей улицы. По крайней мере, на тот момент.

Я заходил туда, стараясь, чтобы никто меня не видел, и бесшумно садился на пол позади фортепиано, на котором играл Маноло. Там я и сидел, притаившись, очень тихо, так тихо, словно и духу моего тут не было.

А как же иначе, ведь в моем возрасте мне нельзя было там находиться... Это было место, отнюдь не предназначенное для детей.

Как раз тогда Маноло начал сочинять для меня песни. И именно там, в «Пикнике», месте с сомнительной репутацией, куда, конечно же, мальчишек вроде меня не пускали, я с ними знакомился.

Маноло вдруг тихо говорил мне: «Вот песня, которую я написал для тебя». И играл ее. Или: «А это еще одна новая песня, которую я тебе написал».

Вот таким любопытным способом мы представляли песню – мою песню, – хотя публика паба не имела об этом никакого понятия.

Пако Гордильо, в свою очередь, начал повсюду водить меня с собой. Хоть я и носил уже длинные брюки, но, к сожалению, все еще не был достаточно взрослым, как того требовал закон, чтобы ходить по разного рода заведениям.

Пако дружил практически с целым светом. И потому, что был сыном композитора Гордильо, и потому, что сам был не промах, водил знакомство с разными более-менее влиятельными людьми. У Пако была куча связей. И он умел пользоваться этими связями – в лучшем смысле этого слова.

По правде говоря, было совсем непросто проводить меня во все эти заведения, завсегдатаем которых был Пако, поскольку хоть я уже и одевался как взрослый, но лицо мое оставалось детским. Это то, что в США называют babyface. Более того, я вообще всегда выглядел существенно моложе своих лет. (И слова Пако о том, что никто не будет меня внимательно рассматривать, звучали не очень-то убедительно.)

Итак, я начал всюду ходить с Пако. За все и всегда платил он. Еще бы, у меня ведь не было ни гроша, как я уже не раз говорил. Он стал подвозить меня домой в своей машине, что избавляло меня от длинных пеших походов, которые мне приходилось совершать с малых лет. Но прежде всего, он искренне, всей душой стал заботиться о моем будущем. Что морально меня очень поддерживало. Не только потому, что он повсюду брал меня с собой, а еще и потому, что занимал все мое свободное время. Мы даже вместе гуляли с девушками.

Кроме того, я мог рассказать ему все и обо всем. О том, что происходило у меня дома, о бедности, которая меня угнетала. Все.

Потому что, по правде говоря, я не знал, что делать с таким обилием проблем. Когда мне было плохо, я искал защиты у него.

Моим продвижением, как на первых порах, так и потом, когда я уже взял бразды правления своей карьерой в собственные руки, мы занимались вместе с Пако Гордильо. Хочу пояснить тем, кто дошел до этого места, что я всегда сам продумывал свои дела, но обсуждал их непосредственно с ним. Не с кем-то еще. В течение многих лет Пако общался от моего имени, но любые наши планы мы всегда сперва обсуждали вместе.

Я полностью ему доверял, а Пако был хорошим советчиком.

Но вернемся в академию.

Я уже говорил, что оставался после занятий, чтобы послушать профессионалов и посмотреть на них. Чтобы учиться. Исключительно для того, чтобы учиться.

И тогда произошло мое первое разочарование.

Маэстро Гордильо очень меня любил. Этот необыкновенный человек начал впутывать меня в большие приключения. Он научил меня всему, что я умею, несмотря на то, что я все вбирал в себя чисто интуитивно. Я слушал его и впитывал услышанное, обучаясь естественным способом. По-своему. Я всегда все делал по-своему. Делал, делаю и – дай-то Бог! – надеюсь продолжать в том же духе. Это не означает, что я не ошибался. Но даже ошибаюсь я по-своему.

Артистами не становятся, ими рождаются. Артиста необходимо шлифовать, и делать это должен он сам, наедине с собой. Заниматься чем-то вроде «самошлифования». Это слово, наверное, следовало бы занести в некий особый словарь для людей мира искусства.

Маэстро Гордильо очень энергично ручался за меня и порой впутывал в такие истории, что я не раз думал: «Мама дорогая, как же я из этого выберусь?»

Но я выбирался.

Маэстро говорил мне: «Твоя мать родила тебя артистом. Ты – потенциальная звезда». И я целый день задавался вопросом, правду ли мне говорил этот человек, или же просто надо мной подшучивал. «Неужели это правда? Или он мне лапшу на уши вешает?» – повторял я себе снова и снова.

В тот момент своей жизни я был уверен лишь в том, что у меня нет ни гроша за душой, что меня должны приглашать на бутерброды с жареными кальмарами. И даже оплачивать поездку в метро. Я был гол, как сокол.

Вот это я знал. Еще бы!

В общем, когда кто-то приходил искать таланты, маэстро указывал на меня. Хотя удача и не всегда меня выбирала. Как, например, в том самом случае, который я называю своим первым разочарованием. Сейчас я вспоминаю о нем с улыбкой, но тогда мне было совсем не весело!

Однажды в академии появился кинопродюсер. Он увидел Мариетту в телевизионном конкурсе и захотел снова увидеть и услышать ее, теперь уже вживую.

Маэстро Гордильо, как всегда, несмотря на то, что продюсер пришел непосредственно к Мариетте, попросил его взглянуть и на меня.

И он взглянул. Вот уж взглянул, так взглянул! Посмотрел на меня и выдал: «Нет, ты не подходишь, ты слишком страшненький».

Стараясь выдержать этот удар с максимально возможной элегантностью, я подумал: «Но какое отношение имеет красота или уродство к хорошему пению?» К тому же, пусть я не был Марлоном Брандо, но и столь презрительного оскорбления тоже не заслуживал. Какая бестактность!

В общем, мое лицо было не из тех, которые отбирали в то время для кино или телевидения, делающего тогда в Испании свои первые шаги.

Этот человек, так грубо оскорбивший меня, был тем, благодаря кому стала популярна Росио Дуркаль, которая снялась во многих его фильмах. Позднее мы с ним стали друзьями. Но никогда не работали вместе. Всякий раз, когда он пытался предложить мне какой-то проект, я резко обрывал его: «О боже, нет!.. Я в кино? Куда мне! Я слишком страшненький!»

В общем, встреча с этим моим другом стала моей первой пощечиной, полученной в этой профессии. Точнее, в этом профессиональном цеху. Да, потому что... А, черт с ними со всеми! – как говорил граф де Романонес.

Но жизнь продолжалась. А я продолжал полагаться на поддержку маэстро Гордильо и на его неуемную веру в меня. Так что каждого охотника за талантами, который приходил в академию в поисках нового дарования для какого-либо проекта, маэстро отводил в сторонку со словами: «Сначала послушайте этого паренька (это он обо мне), а потом говорите что угодно...»

Маэстро Гордильо всегда заботился о том, чтобы я был, так сказать, местным любимцем. В академии я стал уже чем-то вроде талисмана. Все обращались со мной как с привилегированной персоной. Всех поражал мой голос, естественность и... детская внешность. Серьезность, чувство ответственности и трудолюбие ребенка. Все, казалось бы, шло хорошо, однако на самом деле в моей личной жизни не все было так гладко.

Мы всей семьей продолжали ютиться в несчастной комнатушке на Карабанчель. Однако меня не покидало чувство, что должно произойти что-то очень важное, что-то такое, что сможет изменить нашу жизнь к лучшему.

Эта надежда основывалась на том, что я видел, как маэстро Гордильо, его сын Пако, один высоченный андалузец по имени Мануэль Алехандро, и все мои друзья и приятели по академии, широко раскрыв рты и закатив глаза, слушали мои репетиции, в то время как маэстро повторял со своим кордобским акцентом: «Поглядите, как поет этот чертов мальчишка!»

Я пел с верой в себя, которая укреплялась с каждым днем. Непоколебимой, слепой и несгораемой верой в свои способности. Верой, пробивающей стены. Думаю, что тогда – да и на протяжении всей моей жизни – слово «уныние» для меня не существовало.

И действительно, события накатывались почти хаотично. Все происходило так быстро и интенсивно, что сейчас я не могу точно восстановить цепочку своих воспоминаний обо всем том, что на меня навалилось.

Множество событий за очень короткое время, почти одновременно: отборочные выступления на фестиваль в Бенидорме, мой первый контракт в Мадриде, запись первого диска. До сих пор голова идет кругом. Буквально за несколько месяцев определилось направление моей карьеры. Курс, по которому должна была пойти моя жизнь. Определилось всё. Господи! Всё!

Я начал посещать бар «Кальдерон». Помещение на улице Аточа, прямо напротив артистического входа в театр, который дал имя улице. Я ходил туда не просто поглазеть на артистов, которые там собирались, а в надежде, что мне повезет, и удастся заполучить контракт в какой-нибудь сборный концерт (сейчас их называют гала-концертами). И однажды это произошло.

Не помню точно как, но вдруг, ни с того ни с сего, мне повезло – или, наоборот, не повезло, – и меня в самый последний момент взяли на замену.

Автобус с группой артистов под руководством импресарио по имени Лусаретта уже почти готов был отправиться на выступление в деревню неподалеку от Мадрида, названия которой я не могу вспомнить. Этот весьма известный в то время сеньор организовывал эстрадные представления со звездами уровня Хуанито Вальдеррамы, Марчены и другими менее именитыми артистами этого популярного жанра.

Случилось так, что в самый последний момент не смог поехать один из артистов – «telonero» – так называли малоизвестных или совсем еще неизвестных эстрадных артистов, типа меня, которые должны были открывать представление, то есть выступать на «разогреве» у звезд, для того, чтобы те не выходили сразу. Кроме того, они должны были заполнять время.

Нужно было найти ему замену, а я как раз оказался там, и меня уже практически на ходу втащили в автобус.

Итак, меня увезли в эту несчастную деревню и, кроме того, для пущей важности, вменили в обязанность открывать спектакль. Именно так: я был «telonero».

Там меня впервые обозвали словом «педераст», этим характерным испанским оскорблением. Нет чтобы сказать: «пошел вон, несчастье». Или «ты, дерьмо», или еще что-либо в этом роде, нет, они называют тебя педерастом.

Это был первый из трех раз в моей жизни, когда мне довелось услышать это слово в свой адрес.

Второй раз был на выходе из «Павильона», в Мадриде, в воскресенье вечером после концерта. Меня ждали сотни людей и, когда я садился в свой Линкольн, какой-то «сеньор» (очевидно, осмелевший, чувствуя себя в толпе невидимым), выкрикнул его. Я услышал его и, по случайности, увидел. Я пытался его достать, но полиция мне помешала.

Третий раз это было спустя несколько лет, в древнеримском амфитеатре в Таррагоне, на Фестивале Испании. В этот раз это слово выкрикнули, едва я появился на сцене. Я потребовал зажечь огни. И очень медленно, держа левую руку в кармане, среди гробового молчания, прошел через весь амфитеатр до другого конца сцены. Потом я снова поднялся на сцену, подошел к микрофону, и перед всей затихшей в ожидании толпой произнес: «Мне показалось, что я услышал нехорошее слово». За этим последовали бурные аплодисменты.

По правде сказать, я тогда не пел ни того, что сейчас называют «испанской коплой», ни песен, к которым пришел потом, ни «фламенко», которого ожидала публика. И обида некоторых вылилась в оскорбление.

Внимание: когда я говорю «фламенко» – именно так, в кавычках, – то имею в виду то, что публика с дурным вкусом в те времена понимала под этим словом.

Я не пел тогда то, что называли «фламенко», и никогда не хотел этого петь. Другое дело – настоящее Фламенко, без кавычек и с заглавной буквы. Искусство, которым восторгается сегодня весь мир. С этим Фламенко в моем искусстве связь действительно есть. Весьма выраженная. Я бы осмелился сказать, что, будучи андалузцем, я пою песни, пропитанные воздухом моей земли. И они близки к Фламенко.

Возможно, именно здесь и находится ключик к успеху, который имели очень многие из моих песен. Во всем мире любому достаточно просто услышать мое пение, чтобы понять, что я родом из Андалузии. Не зря же и автор множества моих лучших песен родом из Хереса. Это... придает песням соответствующий характер.

Впрочем, я не должен забывать, что также привношу эту мою манеру пения в произведения других великих композиторов, необязательно родом из Андалузии. Это музыкальные личности, которые сотворили для меня истинные шедевры, и которые будут появляться под своими именами на протяжении всего повествования. Моя благодарность им всем – бесконечна.

Вот несколько примеров: рулады фальцетом, которые я использую в песне «Yo soy aquel» – истинно андалузские; а исполнение «Los campanilleros» – абсолютно типично для стиля моей родины; это же касается и «Те estoy queriendo tanto» и «A que no te vas?». Или той же «Aleluya del silencio», и столь популярной «Los amantes», и даже самой «Saeta de Machado». Мне ее записал Хуанито Вальдеррама на кассете (спасибо тебе, Хуан!), чтобы я изучал захватывающее пение в стиле саэта.

Но вернемся к нашему повествованию. К здешним и теперешним делам. Ну ладно... к тамошним и тогдашним. В том спектакле я был под именем Марселя Виванко, и, к счастью, это было только на один вечер. Но – и я это прекрасно помню, хотя воспоминание совсем не доставляет мне удовольствия – я вернулся расстроенным. Униженным. Я спел, да, но какой ценой!

Однако, будучи упрямцем, я подумал: «Некоторые люди ничего не понимают. Ну, они у меня еще узнают!» И продолжил посещать бар «Кальдерон».

С Кармен Хара мы вместе пережили в этом баре еще одно приключение.

Я познакомился с Кармен в академии маэстро Гордильо, которая переехала из квартала Латина на спуск Санто-Доминго. Я часто встречал Кармен в кафе неподалеку, позже она стала моей ближайшей подругой и остается ею по сей день. Моей подругой и всей моей семьи. Кармен, к тому же, приходится сестрой Соледад, которая позже станет женой Пако Гордильо.

Совсем недавно, когда я обратился к ее памяти, чтобы воспользоваться помощью в весьма сложном задании по упорядочиванию стольких вещей, Кармен Хара рассказала мне, как она сама пережила это еще одно выступление, достойное упоминания благодаря своим необычным обстоятельствам. Особенно, если рассматривать все через призму сегодняшнего дня.

Дело было в столичном Леоне.

Что касается этих «сборных концертов», то иначе как «халтурой» их и не назовешь. Артисты «с бору по сосенке» тряслись в автобусах-развалюхах, жили в таких же полуразваленных пансионах... На «гала-концерты» по сегодняшним меркам все это явно не тянуло.

Мы с Кармен помним, что в Леоне тогда было очень холодно. Помним, как однажды нам пришлось выступить три раза за день! Три раза... в трех разных кинотеатрах.

«Половина компании оставалась в кинотеатре и, как только заканчивала вторая, мы сразу садились в автобус и ехали в другой. Измучились страшно от этой нервотрепки и от всех этих переездов, – вспоминает Кармен это приключение. – К тому же, нам ничего не оставалось, кроме как ходить между экраном и стеной, сбоку было не пройти. Тем более во всех этих костюмах с обручами и такими огромными воланами, ты себе не представляешь, парень! Как тут не помянуть теплым словечком всех предков Лусаретты и мать, породившую такие выступления. Ну и времена!»

Я тоже помню эту тесноту, о которой говорит Кармен, но очень смутно. Зато отлично помню, что за три выступления подряд в трех разных кинотеатрах: утреннее, вечернее и ночное, в разных концах Леона, с переездами из одного конца города на другой, мне заплатили шестьсот песет.

Справедливости ради скажу, что никогда так не смеялся, как тогда, когда мы с Кармен все это вспоминали. С высоты сегодняшнего дня все это кажется или может казаться смешным, но тогда нам было вовсе не до смеха!

С тех пор мир шоу-бизнеса сильно изменился. Что касается эстрадных выступлений перед фильмами, их в те времена было достаточно. В те годы, в самом начале шестидесятых, в некоторых городах обычным делом было, чтобы перед показом фильма выступали исполнители испанских песен и танцев.

И мне тоже выпал такой случай.

Однажды я пел хоту или что-то подобное. Это стиль пения, который не имел ни малейшего отношения к моему будущему собственному стилю.

Я всегда бессознательно убегал от того, кем я собирался быть в будущем. В уголках моего сознания сидел какой-то интуитивный, секретный план. Я не отдавал себе в этом отчета, но это сидело глубоко во мне, и я неуклонно шел в этом направлении. Если меня просили спеть танго – я пел. Болеро? Пожалуйста. Что вы, я даже дошел до того, что спел песню вот с такими словами:

Иди и расскажи людям,
Что искусства пения больше нет.
Это страдание медленным огнем
Горит в моих венах.

Господи, вот это смелость так смелость! Одним словом, я был готов на все. На все что угодно.

Закончив эти три злополучных выступления, в час ночи мы вернулись в Мадрид. В отличие от моего первого выступления, в Леоне я был принят очень тепло. Возможно, потому что пел без микрофона, открытой грудью, и это, похоже, зажгло – и зажигает – публику. Морально это меня сильно взбодрило.

Дорога назад в бар «Кальдерон» показалась мне гораздо длиннее дороги туда. Мы все были буквально разбиты, бредя в такую рань по Мадриду.

Должен добавить, дабы это послужило пояснением к моему следующему рассказу, что, будучи все еще недостаточно взрослым, я не мог ни ездить, ни выступать на публике без официального разрешения отца в письменной форме.

Это был потрясающий успех.

Какой же холод был в Леоне!


## Глава IX. Большой прыжок. Подготовка к Бенидорму. «Галера». Я меняю метро на такси


В один прекрасный день маэстро Гордильо сообщил мне приятное известие о том, что радиостанция «Голос Мадрида» приглашает меня на прослушивание для участия в конкурсе в Бенидорме.

На радиостанции была небольшая студия, что-то вроде маленького театрального зала, на улице Иларион Эслава, где в течение трех месяцев предполагалось проводить полуфинальные выступления конкурса. Оттуда же, только намного позже, я проводил «Рафаэль шоу» на радиостанции «Кадена СЕР».

Но прежде чем продолжить свой рассказ о конкурсе, я бы хотел сделать несколько уточнений.

К тому времени, когда начались отборочные выступления, благодаря стараниям отца Пако и при некоторой поддержке братьев Гарсия Сегура я уже обладал входным билетом. Позже мы будем сотрудничать с Альфредо, и он станет моим большим другом.

Я также столкнулся с жестким противостоянием: категорическим неприятием отца Аугусто Альгеро, которому я перешел дорогу на конкурсе. Я никогда не мог понять такого поведения, поскольку спустя какое-то время он тоже стал моим другом.

Была еще одна девочка, Марибель Ляудес – потом ее больше знали как Карину, – которая тоже приходила в аудиторию на репетиции. Ей уже доводилось выступать в Бенидорме, с одной из песен Мануэля Алехандро, но тогда она не прошла. Ей очень захотелось повторить попытку, но к ее неудовольствию и большому огорчению ее матери, которая, говоря на профессиональном жаргоне, была ее «толкачом», – выбрали меня. Как всегда и везде в таких случаях, в Бенидорме не обошлось без всякого рода интриг, ударов исподтишка и мелких подстав на все вкусы. Искали громкие имена, и мне приходилось проскальзывать через черный ход.

В который раз соглашусь с моей дорогой мамой по поводу того, что все это напоминало тайны двора Борджиа; куда ни кинь взор, везде попытки каких-то интриг, и если бы зависть была проказой, то все коридоры и фестивальное закулисье, – по крайней мере, в мое время, – были бы переполнены прокаженными.

Как всегда происходит в таких случаях, на вечеринке в тот день, когда мне должны были вручить чек и поздравить как победителя, все присутствующие, закатив глаза, словно глядя на седьмое небо, очень серьезно говорили, что о победе Рафаэля они знали, еще будучи в утробе матери. Вокруг этого события ходило множество разных разговоров. Приведу несколько примеров: «Сколько раз я говорил, что если этот мальчишка будет участвовать, всем остальным ничего не светит...» Так говорили наиболее благоразумные. Менее осторожные восклицали, уязвляя проигравших: «Кому вообще могло прийти в голову принять участие в конкурсе в тот год, когда в нем участвует Рафаэль?» Более дерзкие говорили: «Сколько раз за эти месяцы – да-да, месяцы! – я называл имя этого мальчика как бесспорного победителя?» Другого рода разговоры шли от «информированных»: «Мальчишка поет с колыбели, я знаю его жизнь, как никто другой. Ведь ему дали премию в Австрии, когда ему было всего девять лет, так что он должен был победить, кто бы здесь ни участвовал».

Могу еще четыре тома написать об этом, но просто устал уже повторять весь этот бред, который несли некоторые люди. Те, кто еще за несколько дней до этого события не только ломаного гроша не давали за Рафаэля, но с пеной у рта осипшими от крика голосами смешивали меня с дерьмом, теперь клялись честью своей матери, что в Бенидорме победил лучший, и что «сегодня Рафаэль – лучший в Испании». Однако оставим в покое провидцев!

В своих воспоминаниях я ограничусь только рассказом о событиях, которые мне довелось пережить.

Что же касается Бенидорма, то все было так. Не хватало еще одного последнего исполнителя, поскольку в фестивале должны были участвовать десять конкурсантов. То есть, нужен был еще один певец. Не обязательно моего стиля исполнения. А я, с присущей мне решимостью, был более чем готов взвалить на себя эту ношу.

Тогда была мода на твист, и я, конечно же, решил спеть твист. Если бы мне предложили спеть оперу, я бы ее спел! Как уже сказал, я решился бы на что угодно!

Короче, меня выбрали, чтобы закрыть список. Мне дали четыре песни. Они были совершенно новыми, и мне пришлось их репетировать в различных аудиториях, прежде чем спеть на публике.

Публика никогда не вызывала у меня страха. Она милая. Я привык к ней с самого детства. Ну, во-первых, школа церковного хора и сарсуэлы отца Эстебана. Затем были радиоконкурсы и другой опыт, так что я без тени сомнения могу утверждать это, поскольку для меня это что-то совершенно естественное, чему я не придаю ни малейшего значения. Публика никогда не вызывала у меня страх.

Я ее уважаю. Но никакого страха. Я вижу публику только в качестве своего союзника. И никогда в качестве врага. Более того, с ней я чувствую себя защищенным. До такой степени, что, если когда-нибудь почувствую себя плохо, то так и скажу: «Минуточку, как же вы будете слушать меня, если я плохо себя чувствую. Мне плохо. Поэтому если я вдруг пущу "петуха", или в какой-то момент с чем-то не справлюсь, то вы уж меня простите, пожалуйста. И не переживайте, концерт будет идти от первой и до последней песни. Я ничего не буду сокращать».

И они знают, что так оно и будет.

Своей искренностью и простотой я превращаю публику в своего сообщника. Освободив, таким образом, свою совесть, мне нет нужды что-либо утаивать, и все идет своим чередом, как по маслу. Выходя после концерта, люди, конечно, говорят: «И это он так пел, плохо себя чувствуя! Как же он поет, когда чувствует себя хорошо?»

Вот такими всегда были мои отношения с публикой. Люди знают, что я искренен и, что бы ни случилось, я буду им абсолютно верен. И они меня поддерживают. И если замечают что-то странное в моем голосе – из-за простуды или усталости по причине длительных гастролей, – всегда находится кто-нибудь, кто кричит мне: «Не напрягайся, нам достаточно тебя видеть!» За всю мою долгую артистическую карьеру мне это кричали на разных языках. И даже на русском!


С тех пор много воды утекло.

Дело было в Мексике. Об этом ходило много разных историй, но одна особенно врезалась в мою память, совпав с днями, когда я впервые дал семнадцать сольных концертов подряд в театре на три тысячи зрителей. Тогда там о сольных концертах понятия не имели, как впрочем и в Испании, до тех пор пока я не сделал это в театре «Сарсуэла» и во Дворце Музыки, но к этим событиям мы еще подойдем в свое время.

Было воскресенье, день моего отъезда.

Кому-то пришла в голову идея организовать конкурс паэльи, в котором участвовали Марио Морено Кантинфлас – великий, многосторонне талантливый человек, – и мои близкие друзья Хакобо Заблудовски и Мигель Алеман, сын бывшего президента Мексики, тогдашний губернатор штата Веракрус. Там также присутствовали Габриель Гарсия Маркес и владелец канала «Телевиса» Эмилио Аскаррага, который совсем недавно ушел от нас.

Фокус был в том, что Заблудовски привез воду из Испании (качество воды имеет большое значение для приготовления риса), а морепродукты он заказал в Галисии.

Разумеется, тогда он никому об этом ни слова не сказал. Вооружившись таким образом, Заблудовски выиграл конкурс! Только спустя какое-то время он признался в своей хитрости. Поди знай, было это правдой, или он наврал с три короба.

В Мексике привыкли обедать довольно поздно. Теперь уже не так строго. Я предупредил, что должен буду уйти поспать во время сиесты, – для меня это святое, – поскольку в полвосьмого у меня был концерт и, кроме того, речь шла о моем последнем дне, о моем прощании с мексиканской публикой в этом сезоне.

Однако мое предупреждение провалилось как в дырявый мешок. И когда, наконец, я собрался исчезнуть, было уже полшестого вечера. Или даже чуть больше.

В общем, я приехал в театр, не отдохнув во время сиесты. Это было ужасно. Я так спешил, что даже не побрился перед выходом на сцену.

Запыхавшийся, не переведя дыхание, я вышел, и в результате – пустил несколько петухов!

Но поскольку я умею вовремя остановиться, и имею обыкновение освобождать свою совесть в связи с неблагоприятными обстоятельствами, то посреди третьей песни я резко остановился, заставив замолчать и оркестр, и обратившись к трем тысячам зрителей, сказал: «Все говорят обо мне, что я большой профессионал... Это ложь!»

Зал пришел в замешательство, все начали конфузливо перешептываться, в то время как я продолжал: «Это ложь! Настоящий профессионал не веселится и не объедается до половины шестого вечера и не прибегает в театр, задыхаясь от усталости, и не выходит на сцену в таком виде, словно так и нужно. Так что хорошо запомните, что с этого дня я не профессионал».

Зрители начали аплодировать и кричать: «Нет!»

Но я попросил тишины и продолжил: «Я всегда признаю свои ошибки и недостатки. И если бы я был хорошим профессионалом, как обо мне говорят, то обязан был отменить концерт, поскольку нахожусь не в лучшей форме. Но поскольку я знаю, что многие из вас приехали из Пуэблы и Веракруса или других городов, то, чего бы мне это ни стоило, я буду петь. Поскольку сегодня мое последнее выступление, то я не могу сказать вам – приходите завтра. Вы не должны страдать из-за моей халатности. Таким образом, с вашего позволения я продолжу, и да будет на все воля Божья!»

Говорить это и оставаться спокойным было не просто. Я редко чувствовал себя так, как в ту минуту.

Выходя из зала, зрители, подозрительно переглядываясь, говорили: «Это все было заранее подстроено. Он вполне здоров. А "петуха" вначале пустил нарочно, чтобы оживить номер. По-моему, он просто нас разыграл!»

Вот они, знатоки, ничего-то не понимают.

Огромное большинство моей публики знает, что я всегда искренен с ними, и поэтому доверяют мне, а я доверяю им.

Мои отношения с публикой – это взаимное доверие, которое существовало всегда. Это то, что невозможно выразить словами.

Как мне рассказывали, всегда есть кто-то, кто путает мою природную искренность с преднамеренным сценическим трюком.

Как в случае в мадридском Дворце Музыки...

На своих концертах я всегда требую выставлять на краю сцены пюпитр со словами моих песен, на виду у всех. Так, на всякий случай...

В тот вечер я плохо начал песню «Si, pero nо».

Есть песни, которые если хорошо начал, то до конца уже ничего не случается.

Ты сам их перестраиваешь. По ходу пения ты можешь изменить слова, и обычно все заканчивается благополучно. Мне достаточно хорошо удается исправлять какие-то ляпы по ходу, не заглушая, так сказать, мотор. Но есть такие, что, если неудачно начать, то все идет наперекосяк. Просто катастрофически. Так вот, с этой песней «Si, pero no» дело обстоит именно так. И в тот день это случилось со мной во Дворце Музыки.

Я тут же прекратил петь. Я резко остановился и очень спокойно подошел к пюпитру, в то время как оркестр продолжал, что называется, импровизировать. Не спеша перелистал страницы. Найдя текст упомянутой песни и нужную строчку, ограничился лишь восклицанием: «Ах да, конечно!», и восстановил комильфо[5], как говорят французы.

Все это, естественно, не было заготовкой.

Я никогда этого не делаю. Я делаю так, как получается. Поэтому много ошибаюсь. И поэтому же иногда все выходит удачно.

Все то, о чем я только что рассказал, поможет читателю как можно лучше понять основной аспект моих долгих идиллических отношений с публикой – наше взаимопонимание.


Но вернемся к фестивалю.

Я был исполнен надеждой. Я знал, что для меня этот день может стать большим прыжком в мечту. А Бенидорм послужит мне огромным трамплином.

У меня было четыре песни, и все четыре прошли в финал.

За это короткое время, – поскольку отборочный тур длился около двух месяцев, – я полностью окунулся в реальность и начал строить планы на будущее. Вернее – мечтать.

На деньги, полученные за победу на конкурсе, я собирался вытащить мою семью из этой проклятой комнатенки на Карабанчель и осуществить то, что в моем воображении представлялось гигантским шагом к славе – оплатить обложку журнала «Крупный план», который тогда был одним из главных журналов о театре и кино. Он был не единственным в своем роде, насколько я знал, но пользовался огромной популярностью и был чрезвычайно престижным. Я спинным мозгом чувствовал, что появиться на обложке «Крупного плана» – наилучший способ войти в мою мечту через парадный вход. А если бы этого оказалось мало, то я еще планировал оплатить обложку журнала «Ночь и день», и еще...

В общем, сказка о молочнице[6]. Но в моем случае, только до этих слов. Поскольку у меня не было ни малейших намерений пролить молоко из кувшина. Однако чтобы превратить мечты в действительность, надо упорно над этим работать. Для того, чтобы все получилось, нужно из кожи вон вылезти.

Несмотря на мое страстное желание и полную самоотдачу в осуществлении моей мечты, несправедливость должна была вмешаться, чтобы везение хоть немного мне изменило. Сейчас, когда я в своих воспоминаниях дошел до этого момента своей жизни и профессиональной карьеры, – мне кажется, будет справедливо поделиться с моими читателями тем, чему время меня научило относительно успехов в моей профессии.

Я глубоко убежден, что в шоу-бизнесе абсолютно не сложно добиться успеха. Иногда достаточно одного толчка судьбы, ряда обстоятельств, которые сходятся – иногда просто по воле случая – в цепи случайностей, совпадений и... да, и напряженной работы тоже. Возможно, такое утверждение, что достичь успеха не представляет труда, чересчур смелое. Поскольку тот, кто не рожден для этого... Ну, значит, не рожден.

И вот тогда действительно сложно.

Они могут привлечь все свое желание, всех своих имиджмейкеров, купить всю рекламу и заручиться поддержкой больших звукозаписывающих компаний, привлечь все естественные и сверхъестественные силы, но где там!

Если у тебя нет этого в крови – успеха добиться очень сложно. И даже может так статься, что невозможно. Без таланта, может быть, некоторых еще удастся сбить с толку на какое-то время. Но обманывать всех и всегда невозможно.

В любом случае, самое трудное – это из года в год поддерживать заданный успехом темп. Миллионы преград, которые надо преодолевать, миллионы мелочей, от которых приходится зависеть...

Двадцать четыре часа в сутки, на протяжении всей жизни.

И когда тебе хочется просто поговорить. Или просто помолчать.

Это действительно очень тяжело. Никоим образом я не хочу, чтобы люди подумали, будто это путь, устланный розами. Он может быть таковым, только эти розы имеют семиметровые шипы! Шипы, которые придется как-то обходить. Поскольку каждое утро тебя ждут пятьдесят тысяч проблем. И так все двадцать четыре часа, день за днем. Проблемы большие и маленькие, которые ты обязан решать лично.

И сегодня, и завтра тоже, и послезавтра, и на следующий день, и потом... Ну, поскольку на всех всегда не угодишь.

Этим нельзя заниматься только ради денег. Ради денег не стоит.


Маэстро Гордильо и его сын Пако, руководствуясь своим правом на меня и непоколебимой верой в мои возможности, завели меня, как мне тогда казалось, в такие дебри, где нужно было держать ухо востро.

Вокруг все настолько кипело, что того и гляди где-нибудь взорвется.

Я знал, что в этой сложной и напряженной ситуации могло быть не более двух вариантов финала. Или произойдет нечто уж очень важное и прекрасное, или я навсегда уеду домой.

Во мне нарастало огромное напряжение, я думал, что еще чуть-чуть – и я не выдержу; и это несмотря на кажущееся внешне абсолютное спокойствие. Ураган бушевал внутри, а снаружи царил полный штиль. Я отношусь к такому типу людей. И это как раз та моя сторона, которую мне нравится утверждать в глазах окружающих. Уверенность, спокойствие, решительность и терпение.

Как бы там ни было, хотя я успешно прятал эмоции, тот отборочный тур стал сплошной нервотрепкой.

Каждый раз, когда я заканчивал песню, то, прислушиваясь к тому, как публика аплодировала, я решал для себя: «Эта песня пройдет. Должна пройти». И она проходила!

Я стал постоянным посетителем мадридской церкви «Хесус де Мединасели». Я просил Христа о том, чтобы прошла та или иная песня (а заодно и три остальные тоже). Я всегда обращаюсь к Нему, к Богу, когда возникают какие-то проблемы.

И даже сейчас.

Если я нахожусь в Мадриде, то иду именно в эту церковь, а если нет, то в любую другую. Оказавшись в трудном положении, или предчувствуя, что не смогу сам справиться с проблемой, я иду прямо в церковь.

Я вхожу и обращаюсь непосредственно к Богу, с просьбой или чтобы поблагодарить. И всегда, всегда выхожу намного более спокойным. Внутренне умиротворенным, с уверенностью в том, что все, что я предприму, получится, потому что оно того стоит. И всегда так и случается. Мое отношение к Богу – это очень личное, недаром я половину своей жизни провел в церкви, и всегда ношу в сердце своего Христа, церкви Мединасели.

Говоря об этом конкретном периоде моей жизни, я очень часто чувствую, что невозможно применить к нему концепцию времени в нашем обычном понимании. Казалось, все вокруг меня сорвалось с места и куда-то летит, что совершенно логично, если учесть наложение целого ряда различных событий. Сама мысль об этом – изнуряет. Столько всего за такой короткий промежуток времени!

Между тем, я продолжал посещать академию, где работал над своим голосом, поскольку никогда не отказывался от любой возможности учиться. Продолжать учиться.

Хочу пояснить свое мнение о том, что никогда не следует впадать в ошибку, говоря себе: «Наконец-то мы всего достигли!» Всего никогда невозможно достичь, и стоит поддаться этому чувству, хоть один единственный раз, – все, пиши пропало. «Попутный ветер навсегда утихает», как говорят в Мексике: то, что было дано, – заканчивается.

Внутри меня рождалось беспокойство, оно советовало мне, помимо радиоконкурсов, – в которых я под разными именами выиграл все, что было возможно, – поискать в этой жизни чего-то еще. Назад пути уже не было. Я свой путь выбрал.

Однажды, при посредничестве одного человека, которого звали Хуан Паломо, я познакомился с менеджером – никогда не мог понять, был ли он владельцем или только импресарио, – одного шикарного зала развлечений. Зал назывался «Ла Галера» и располагался на улице Вильялар, – говорю «располагался», поскольку его уже нет.

Это довольно элегантное помещение было заполонено «симпатичными» женщинами. Что в те годы было совершенно нормальным для всех мадридских залов этого типа. Сеньоритами, не обремененными моралью, то есть легкого поведения, как их тогда называли (думаю, что и сейчас тоже).

Хуан Паломо узнал, что им нужен певец, и предложил мне попробовать. Маноло Алехандро сделал мне одолжение и взялся аккомпанировать на пианино. Мы привезли с собой его песни, которые он впоследствии записал. В моем имени еще не было этих «ph», которые появятся позже. Уже совсем скоро.

Но на то прослушивание я пришел, будучи еще Рафаэлем через «f».

В первую нашу встречу с менеджером «Галеры» мы договорились, что мои пробы пройдут в тот же день в промежутке между вечерним и ночным шоу.

Этот сеньор решил прослушать меня в своем зале, потому что хотел посмотреть, как я пою перед публикой.

Было чуть позже девяти. Часть людей ушла. Думаю, что в полумраке зала остались лишь парочки завсегдатаев, занятых собой. (Об этом последнем не думаю, а констатирую.)

Маноло сел за пианино, а я приступил к своему делу, то есть начал петь. Мертвый от страха внутри, и довольный собой снаружи. Не стоит и говорить о том, что с самого начала меня слушал только Маноло, это понятно. Пары, как я уже сказал, занимались своим, и им было недосуг слушать какого-то желторотого юнца, который еще не был Рафаэлем через «ph». Хотя я находился совсем рядом.

Я пел. Не знаю, что они во мне увидели, но я их «завел»! Там были «они» – сеньоры-клиенты, с «ними» – симпатичными сеньоритами, занимаясь тем, чем принято там заниматься: целовались и обжимались. Совершенно обычное дело для такого рода фривольных мест. Какими бы разными они ни были.

Я смотрел на них и никого не видел. Все было как в тумане. Несмотря на обстановку и окружение.

Я спел четыре песни. После первой мне зааплодировали. Причем сильно. Я бы даже сказал, оглушительно. То же произошло и с остальными песнями.

Между мной, моим голосом и теми парочками произошло что-то необычное. Я их буквально приручил, заставив бросить свое занятие и обратить свой слух и взгляды на меня. Вспоминая тот момент моей жизни, я чувствую внутри что-то совершенно непонятное, приятное и близкое. Это что-то одновременно очень нежное, ошеломляющее и теплое. Кажется невероятным, что у человека, столь мало склонного к воспоминаниям, как я, эти несколько мгновений прошлого могут вызвать такие теплые и сильные чувства. Я глубоко убежден, что как я, так и Пако и Маноло увидели в неожиданной реакции той специфической и такой трудной публики – знак. Предчувствие успеха. Что-то, что подсказало нам, что мы на верном пути.

Ставя себя на место зрителей, я думаю, что, наверное, им очень забавно было видеть там худощавого мальчишку – а я был тогда даже слишком худощав, – поющего столь страстные песни:

Безмерно мое поражение,
Безмерно мое страдание,
Видеть тебя беспощадно погубленной.
Безмерна моя боль
Видеть тебя такой... потерянной.

Хотя, конечно, и мальчишке, впервые надевшему длинные брюки, было не менее забавно наблюдать, как, по мере пения наполненной страстью песни, парочки отстранялись друг от друга и начинали смотреть на него широко раскрытыми от удивления глазами, словно восклицая: «Да что же это такое? Вы посмотрите, как страдает из-за любви этот несчастный мальчик!»

Я еще не дошел и до половины первой песни, когда вдруг осознал, по тишине и вниманию, которые можно было буквально пощупать, что они бросили всё и слушали только меня. То, ради чего они никогда в жизни не пошли бы в «Галеру».

Когда я закончил петь все четыре песни, эта публика стала просить меня спеть еще, и единственное что пришло мне в голову, так это оглянуться на Мануэля Алехандро, словно в поисках помощи.

Поскольку Маноло всегда был очень уравновешенным и спокойно относился к таким вещам. И хорошо делал. Хотя могу предположить, что и у него внутри все было не слишком спокойно.

Было ясно, что и он, и я испытывали себя. И хотя в консерватории он уже имел премию как лучший пианист, но совершенно очевидно, что «Галера» и для него стала испытанием огнем. Не как для пианиста, а как для композитора.

В общем, мы с ним отделались легким испугом. Все прошло просто великолепно. Да что там, более чем!

В то время Маноло писал тексты и делал версии иностранных песен на испанском языке для издательства Аугусто Альгеро, отца. То есть, я хочу сказать, что в этом деле и он был начинающим.

И Пако Гордильо на тот момент уже стал без пяти минут менеджером, хотя еще об этом не подозревал и ни копейки не брал за это; правда, желания заниматься инженерным делом у него с каждым разом становилось все меньше.

Тогда Пако еще не говорил от моего имени. Но однажды он сказал: «Оставь это мне». Вот так он стал моим менеджером.

В тот день я наконец отдохнул, подумав про себя: «Ладно, красавчик, тумаки и шишки теперь – тебе, принимай боевую вахту».

И этим утром или вечером, не важно, мне стало так легко.

У Пако есть один очень грациозный жест, когда он поддергивает рукав, будто собирается начать боксировать, и вдруг – р-раз! – резкий выпад вперед: накося выкуси! У него это очень хорошо получается. Просто феноменально. Он сделал для меня больше, чем кто-либо другой. Он всегда умел защитить своего артиста, даже в экстремальных ситуациях. Он все для меня делал, и я перед ним в неоплатном долгу. А кроме того, я многому у него научился.


Однако вернемся к тому счастливому прослушиванию в «Галере». Я пел и смотрел на Маноло, словно спрашивая его, и какого мне черта делать потом? Он же вместо ответа взял первые аккорды первой песни, которую я спел. Я сразу же понял, что мы повторим все четыре. И начал все с самого начала. Поскольку я не умел приветствовать публику, то лишь улыбался. А все эти мужчины и женщины, уже почти позабыв о том, зачем пришли, начали аплодировать.

Все четыре песни, которые я знал, мне пришлось повторить три раза. То есть всего двенадцать. Пока они не устали.

Наконец мы закончили и ушли в кабинет менеджера. Его звали Тони Лоуренс. Не знаю, было ли это его настоящее имя или артистический псевдоним, поскольку когда-то он был певцом. Он был, если мне не изменяет память, «американец с Севера», или попросту янки, по-испански говорил сухо и безапелляционно. Тем не менее, совсем другим, отнюдь не резким тоном он предложил мне остаться и петь в его зале месяц. Он обещал мне 200 песет в день... за вычетом его комиссионных. – Как же ты почти всегда и во всем была права, мама! – Мне оставалось сто восемьдесят песет, и петь я мог только вечером, поскольку был еще несовершеннолетним. То есть совсем еще мальчишкой, и не дотягивал до требуемого законом возраста. Хорошо хоть, у меня в кармане уже было свидетельство артиста.

(Можете себе представить, уважаемый читатель, но Маноло не получал ни гроша за свою игру, а Пако не имел даже символического жалования.)

Таким образом, имея временное удостоверение, то есть письменное разрешение отца, свой голос и руки Мануэля на пианино, этот сеньор, то бишь я, начал каждый вечер петь в «Галере» с таким успехом, какого у меня на том этапе моей карьеры никогда еще не было. Честно говорю: я такого не ожидал. Поскольку первый успех, как и первая любовь, никогда не забывается. Сколько бы их ни было потом.

Маноло начал сочинять для меня новые песни, совсем не похожие на те, которые я слышал по радио и собирался включать в свой репертуар: «Cuando calienta el sol», «La novia» и другие популярные на тот момент.

Как я уже говорил, Маноло не брал ни копейки за свои труды.

Ночь перед нашим дебютом в «Галере» он провел буквально не сомкнув глаз, для того чтобы мне не пришлось по нескольку раз повторять четыре песни из нашего так называемого прослушивания, и подготовил к первому официальному выступлению целый репертуар.

Смешно подумать, но из всех тех песен, что я пел на фестивале в Бенидорме, не было ни одной Мануэля Алехандро, по той простой причине, что он не представил там ни одну свою песню. В тот год, конечно. Несколько лет спустя он победил на фестивале с другими исполнителями. Я же больше никогда не пел тех песен, с которыми выступал в Бенидорме, за исключением двух. Не знаю почему.

Деньги, которые я зарабатывал за свои выступления в «Галере», я тратил на такси. Во мне уже очень сильно укрепилось убеждение – неосознанное, конечно, – в том, что место артиста только на сцене. Что он должен быть окружен завесой таинственности. Думаю, что мое поведение в этом смысле было, есть и будет лучшим, – для моей личной карьеры, естественно.

Когда я возвращаюсь из своих, как правило, длительных туров, то обычно уединяюсь у себя дома.

Здесь всегда бывают друзья. Наши, и наших детей. Но даже если бы их не было, то ничего бы не случилось, потому что в кругу своей семьи я чувствую себя чрезвычайно комфортно. Поэтому я почти не выхожу на улицу. Разве что изредка в праздники, на вечеринки или на приемы. Что-то должно меня уж очень заинтересовать, чтобы вытащить из дома.

Моим девизом могло бы стать: «Не будь транжирой. Не трать себя понапрасну».

Это врожденное, проявляется с самого детства: не растрачивать понапрасну имидж. Никто меня этому не учил, но я знаю, что должно быть именно так. Это очень благотворно отразилось и на моей карьере, и на взаимоотношениях с публикой. Хотя и заставило потерять большую часть моей юности. Бродить по улицам... сидеть за рюмочкой вина в кафешках... развлекаться в компаниях... Всего этого мне не досталось. Как поется в одной из лучших песен, которую Маноло написал для меня:


Уверен, что я вновь буду рожден,
Поскольку эта жизнь передо мной в долгу.
Ведь юности, как все, я не имел,
И детство прошло мимо за делами.


Поэтому, когда я ехал в «Галеру», то всегда брал такси. Я был глубоко убежден, что артист не может ездить в метро. Только не в метро! Мне было бы очень приятно пользоваться транспортом, который мог быстро доставить тебя куда угодно, и к тому же так дешево. Но только если бы он был пустым. А так, увы, не бывает.

Вскоре я стал выезжать заграницу, и поскольку там меня пока еще не знали, я мог до изнеможения, пока хватало сил, бродить по улицам пешком, заходить в разные места, оставаться самим собой, не рискуя быть узнанным. Со временем и эта дверца для меня захлопнулась.

Только бывая на отдыхе, в турпоездках, как говорится, «всем кагалом», – то есть с женой и тремя детьми, – я хожу везде, чувствуя себя свободным.

Когда я работаю, такое невозможно. Я твердо уверен, что Рафаэлю, через «ph», так очень комфортно. Просто замечательно!


Успех в «Галере» я воспринял точно так же, как и то, что своим голосом заставлял всех в академии маэстро Гордильо слушать меня с раскрытым ртом. Или как если бы это была репетиция. Именно там, перед публикой того зала я начал формировать себя как артистическую личность. Я занялся отработкой своего имиджа, жестами рук и многим другим, что тогда вызывало едва ли не шок. Теперь все это уже никому не кажется странным, поскольку зрители привыкли к моей манере поведения на сцене, а в те времена все это очень обращало на себя внимание. Хотя, по правде говоря, это была единственная доступная мне манера пения. Невозможно представить меня без рук... Меня даже окрестили «выкручивателем лампочек». Я стал сдерживать свою экспрессию, чтобы хоть немного пощадить людей; но что она, проклятая, делает со мной... И все-таки я до сих пор ей подчиняюсь.

Без этой, присущей лишь мне манеры движения пальцев и рук я просто не могу петь. Просто не могу. Поэтому и не умею играть ни на каком инструменте. Я мог бы хорошо играть на пианино или на гитаре. Но если мне занять руки – я не смогу петь. Ни даже говорить. Мне необходимо все выражать руками. Я настоящий латинос.

Для меня голос – это еще один инструмент. И учтите, я не из тех, кого называют «зеркальным артистом». Мне нет нужды видеть себя для того, чтобы придумать какой-либо жест. Мое отражение мне абсолютно ни в чем не помогает. Зеркалом я пользуюсь только при бритье.

Я абсолютно уверен, что с самого начала, всегда носил в себе актера. И что этот актер просто получил шанс выразить себя с помощью моих песен. Проявить свои актерские качества я мог только через песню. Единственным средством выпустить этого артиста наружу всегда был, есть и будет – голос. Но голос как инструмент, дающий выход многим другим моим средствам выражения. Хорошему артисту нет нужды подглядывать за собой. Тот, кто в этом нуждается, плохой артист.

В подтверждение напомню: моя артистическая природа открылась мне, когда я сидел в зрительном зале на театральном представлении, где вообще не пели. С другой стороны, я пел с детства, не придавая этому ни малейшего значения, и школа отца Эстебана (совершенно бесценная, в отношении проверки моих артистических качеств) сгодилась в тот момент лишь для того, чтобы внушить мне мысль стать портным.

Я вел на сцену актера, который был во мне, а двигателем был мой голос. Я обладаю привилегией выступать как певец, и потому, когда я пою, у меня слезы наворачиваются на глаза.

Это было самое прекрасное и незабываемое время в моей жизни! Я помню его очень хорошо. Именно в эти три месяца, предшествовавшие фестивалю, я вырос как артист.

Хотелось бы прояснить один момент, хотя, возможно, об этом говорилось раньше. Я не являюсь человеком цели. И никогда им не был.

Тем не менее, во мне есть нечто, что дает возможность предвидеть будущее. Я словно оставляю все лучшее, что есть во мне, на завтра. Что бы это завтра мне ни готовило.

У меня нет определенной цели, к которой бы я стремился. Не думаю, что это плохо. Поскольку если у тебя есть цель, то по ее достижении неизбежно возникает вопрос: «Ну вот, цель достигнута. А дальше что?»

Я не знаю, куда приведет меня моя карьера. И не хочу этого знать. Я просто хочу жить ею. Вот так, ею и живу уже тридцать пять лет. Шутка ли сказать... Тридцать пять лет!

Против ветра и приливов.

И вот я перед вами. Потому что я продолжаю.

Таков артист до конца своей жизни. И даже после смерти артист остается артистом для своих почитателей.

Разве Гардель умер?


Воскрешая в памяти историю тех дней...

Я был тогда невероятно взволнован, поскольку видел, что где-то что-то вот-вот должно разразиться.

В те очень беспокойные дни я был на испанском ТВ, на Гаванской аллее, где пел песню «Те voy a contar mi vida» (Я расскажу тебе о своей жизни), о которой на самом деле никогда не расскажу. Вы знаете. Это было в программе великого ведущего и моего друга Рауля Матаса. Аккомпанировал мне Мануэль Алехандро.

Обо мне уже начинали говорить. Мое имя было на слуху. Приглашение Рауля меня воодушевило. Естественно, это ведь была моя первая встреча со средством информации, которое сыграет очень важную роль в моей профессиональной жизни. Телевидение в Испании в то время только начиналось, и, конечно, не обходилось без проблем, но появление на маленьком экране имело для меня особую привлекательность. Хотя и было еще не очень в ходу. В большинстве испанских домов телевизоров пока не было, а почти все, которые имелись, были сосредоточены в Мадриде. Очевидно, мешали проблемы с распространением сигнала и какие-то другие технические заморочки, я так думаю.

Что касается моей карьеры, я интуитивно чувствовал, что дело начало двигаться. А я, естественно, не собирался останавливаться. События – одни побольше, другие поменьше, – происходившие вокруг моей персоны, образовывали идущую вверх кривую. Не с той скоростью, которой требовало мое нетерпение, но это уж как всегда. Я обречен жить в вечной спешке. С моим сверхъестественным ускорением.

Внезапно, как это обычно случалось и случается в моей жизни, события стали происходить одновременно. Все и сразу.


## Глава X. Рождение RAPHAEL(я)


В эти самые дни у меня появилась возможность пройти прослушивание на студии грамзаписи «Филипс». Конечно же, этому поспособствовал маэстро Гордильо. В который раз чудесная тень моего покровителя, отца Пако, подталкивала меня, подстегивала тем самым его сына и вдохновляла Маноло Алехандро на творчество.

Гордильо переговорил с кем-то очень важным на фирме «Филипс», чтобы среди прочих меня послушал маэстро Валеро, который был музыкальным директором звукозаписывающей компании.

И мне назначили встречу. Речь не шла о прослушивании или аудиенции. Меня просто хотели представить.

Я помню, что время от момента, когда отец Пако сообщил мне об этой встрече, и до самой встречи показалось мне вечностью.

Это было совершенно особенное утро.

Пако заехал за мной на машине, и мы отправились на эти мифические, по крайней мере для меня, студии звукозаписи. Я очень нервничал, но, как всегда, держал все глубоко внутри. По мне ничего нельзя было заметить. Эта невозмутимость, которую я называю «защитой», стала неотъемлемой частью моей борьбы за успех. Константой моей жизни.

Тем не менее, мне никогда не удавалось обмануть Пако. Он всегда видел меня насквозь. Ну, почти всегда. Мои сомнения, страхи, нервы не были для него загадкой. По крайней мере в самом начале.

В то утро по дороге в студию он беспрерывно отчитывал меня:

– Малыш, какого черта, мы почти уже на месте, ты меня до истерики доведешь своими нервами. Успокойся ты, ради Бога!

– Пако, я сейчас рассыплюсь, как песочный куличик... я так нервничаю, что, кажется, теряю голос.

– Перестань молоть чепуху. Ты приедешь, представишься, и если попросят спеть, споешь. Ты же не новичок в этом деле. Кроме того, с твоей способностью от всего отключаться, когда поешь, я не вижу повода для страха. Пой, как всегда. Думай, что поешь для себя, и все.

– Да, но там будет много народу. Ты отдаешь себе отчет в том, что у нас всего один шанс?

– О чем ты говоришь, какой шанс, малыш. Не преувеличивай!

Мир обрушился на меня. Я не мог совладать с собой. Внешне, естественно, как будто ничего не происходило.

Студии «Филипс» находились на аллее Делисиас. Они были круглыми, как арена для боя быков. Их и сейчас там можно увидеть, спустившись, с левой стороны.

Этим утром должен был наконец родиться тот артист, которым я стал еще в утробе матери.

По дороге в студии, сидя в машине, мы думали о моем сценическом имени – нам казалось, что этот вопрос мы должны решить до приезда на место – и именно тогда вдруг всплыли эти пресловутые «ph».

Почему? Потому что так должно было быть.

Я собирался записываться на фирме «Филипс» (Philips), и гордые «ph» в начале названия этой промышленной империи должны были воплотиться в моем имени на сверкающем огнями – на закате дня, естественно, – плакате, который венчал бы здание на аллее Делисиас.

Это было внезапное озарение. Лучше и не скажешь.

RAPHAEL.

Начнем с того, что написание моего имени с «ph» визуально и графически удлиняло орфографию имени, данного мне при крещении.

С другой стороны, позволяло называть меня просто Рафаэль, без фамилий и прочего. Что было необычным в артистической среде Испании того времени.

Интуитивно я чувствовал, что мое артистическое имя должно состоять из одного слова.

Позже таких появилось великое множество. Тогда же, насколько я помню, было одно: Антонио.

Мы с Пако рассмотрели все «за» и «против». Что касается других языков, то здесь просматривалась очевидная выгода. Во многих из них «ph» произносится как наша «f», и для меня это стало одним из основных притягательных открытий. Оно отчетливо показало, как – уже в который раз – мое предчувствие или, точнее, присущая мне уверенность в своих силах ведут меня к более широким горизонтам, смею сказать – безграничным. Пожалуй, это стало моей первой маркетинговой идеей.

Без всякого преувеличения: выбор сценического имени – одно из важнейших решений в жизни артиста. В процессе выбора своего имени я не останавливался только на его звучании, мне было чрезвычайно важно, чтобы его узнавали во многих странах, говорящих на разных языках. Я чувствовал себя совершенно обязанным учитывать и чужие амбиции.

Кроме того, у меня были и другие устремления: ни много ни мало, как пересечь границы своей страны, и как можно скорее. Поэтому мое сценическое имя должно было идентифицировать меня как артиста, думал я (или чувствовал интуитивно), не перед «публикой», а перед «публиками». Я написал «публиками», поскольку, решив называть себя с того момента и до конца жизни Рафаэлем через «ph», я уже думал не только о мире, говорящем по-испански, но и обо всем огромном Мире. Без границ. Об англичанах, немцах, французах, американцах, итальянцах, голландцах и обо всех остальных народах мира. Где меня захотели бы видеть и слышать, – там я должен был быть.

Если кто-то, читая эти строки, усматривает в моих словах неразумное тщеславие, неуемные амбиции или высокомерие, то он ошибается. В них лишь вера в себя и убежденность, что успех – а для меня успех и жизнь это единое понятие – никогда не должен заканчиваться. Сказать себе: «Всё. Мы уже всего достигли!»? – Никогда!

Как частенько говорят в моей Андалузии: «На моем поле никто никаких ворот не ставит».

Хорошо, что я не усмирял свои амбиции, ведь с именем Рафаэль я уже много лет вожу с собой чувство обладания публикой, преодолевая языковые барьеры, пересекая границы и океаны.

С именем, подсказанным мне вывеской «Philips», фирмы, на которой я должен был сделать свою первую запись.

Была и своя доля случайности, как всегда в этой жизни, но помимо этого – не подвела интуиция. Я догадался отделить две начальные буквы названия коммерческой фирмы, чтобы с помощью этих литер и моего имени составить символ моей карьеры: RAPHAEL.

С другой стороны, такое объединение казалось мне совершенно естественным. Но у каждой медали есть две стороны.

Надо сказать, что мое новое имя имело один недостаток.

В испанском языке сочетание букв «ph» не произносится как «ф», это действительно так. Особенно если его не захотят произносить таким образом. Я сразу же обратил на это внимание. Но на всякий случай Пако, который все рассматривает через лупу, – это одна из причин моего к нему доверия, – откровенно сказал мне:

– Малыш, подумай хорошенько, поскольку, учитывая сволочной характер наших соотечественников, они будут называть тебя «Рапаэль». И прежде всего в твоей родной Андалузии. А не то даже «Рапаэ», если встанут не с той ноги, или просто ради хохмы.

Для меня это не выглядело веским доводом, и время показало, что я был прав, поэтому, пожав плечами, я ответил:

– Ладно, что ж поделаешь!

Правда, тогда я еще не заглядывал в свою Андалузию. Меня не грыз еще червячок ностальгии по моему Югу. Возможно, если бы это случилось раньше, я бы не вставил в свое имя эти две буквы «ph».

Поскольку я был очень упрямым, все это крепко засело у меня в голове. Я был настроен более чем решительно. И потом, от всего, что я сейчас рассказал, как и в тот вечер спектакля «Жизнь есть сон», исходил холодок предчувствия.

Как предупреждение.

Я посмотрел наверх, и мой взгляд остановился на двух огромных буквах – «РН».

Таким образом, с моим именем все было окончательно решено. Я подумал, что если кто и будет меня называть «Рапаэль», то недолго. Пока эта глупость ему не надоест, за неимением перспективы.

Я принял свое новое имя, как принял свою кожу при рождении.

В машину Пако я сел, называя себя Рафаэль (через «f»), a вышел из нее со своим свежеиспеченным именем, пишущимся через «ph».

В тот день я придумал Raphael(я). Внутри меня всего трясло. Внешне это было незаметно, но клянусь, внутри меня всего трясло.

Когда мы вошли, нас представили маэстро Валеро, уже немолодому сеньору (по моим подсчетам, он был ровесник отца Пако), и какому-то мужчине по фамилии Латорре. Как нам объяснил маэстро Гордильо – за ним всегда оставалось решающее слово, когда дело касалось выбора новых голосов для «Филипса». Сеньор Латорре, к нашему великому удивлению, решил устроить мне прослушивание.

Прослушивание по всем правилам. По-настоящему, в студии.

Нам назначили дату, и после небольшого, но очень волнительного ожидания, мы вновь пришли на фирму «Филипс», сначала на прослушивание с микрофоном, чтобы сразу же после этого подписать контракт и, наконец, записаться.

Настал день моего первого студийного прослушивания. Это был прекрасный день – как почти все переломные дни в моей жизни. Чудеснейшее утро.

Похоже было, что особый тембр моего голоса, – ни хороший, ни плохой, а очень индивидуальный, – всем понравился. И, как оказалось, очень. Настолько, что мой контракт был подготовлен сразу же.

Я не мог в это поверить. Представляете, я запишу свой первый диск!

Вот тут уже мое волнение можно было заметить. Не знаю, заметил ли кто тогда, как мои нервы выплеснулись наружу, но это отчетливо проявилось в дрожании моей правой руки. Я храню тот контракт как доказательство того, что иногда по мне все же заметно, что творится у меня внутри. Поскольку сделанную тогда подпись «Рафаэль Мартос» я не смог бы воспроизвести, даже если бы от этого зависела моя жизнь, – совершенно неразборчивые каракули. Это был один из немногих случаев, когда из-за внутренней бури у меня тряслись руки. Да еще как!

Вопрос был в том, окажется ли этот первый контракт успешным? Как отнесутся к моим дискам?

Одновременно со мной контракт подписал один мальчик, у которого все действительно получилось и даже очень. Его имя и сейчас, спустя много лет, остается знаковым для Испании. Этот замечательный человек, один из тех, кто мне очень нравится – Мигель Риос. Мигель пел тогда твист, но в основном рок-н-ролл, и делал это – и продолжает делать – просто великолепно.

Это было хорошим стартом для нас обоих.

Мигель, однако, рванул гораздо мощнее меня.

Я немного отстал, а он со своим роком моментально взорвался всеми колоколами.

Мой гром ударил двумя месяцами позже.

В отношении моей музыки публика была несколько озадачена. Ведь со мной нельзя было танцевать. И мы еще увидим, сколько проблем это обстоятельство мне приносило, пока я раз и навсегда не покончил с этим. Конечно, нет! Под Рафаэля не танцуют! Сейчас об этом никто и не заикается, принимают как должное.

Пока диск записывался и готовился к выходу, моя жизнь становилась все сложнее.

По утрам я ходил домой к Мануэлю Алехандро и помню, что каждый день начинал с вопроса: «Ну, как идут мои дела?»

В то время Маноло стал менее пунктуальным, или я начал это за ним замечать. Иногда он стал меня подводить. Но при том он был и остается прекрасным композитором.

Я всегда пунктуален и точен – был и остаюсь – и в окружающих предполагаю найти эту черту. Хотя известно, что многие по-другому смотрят на эти вещи. Я не говорю, что они не точны. Я глубоко убежден, что они себя считают самыми пунктуальными. И так оно и есть. Просто на иной манер, и это ни хорошо, ни плохо, но совершенно не имеет ничего общего с моим пониманием пунктуальности. Возможно, самая большая моя ошибка – стремление сделать всех похожими на меня.

У Мануэля совершенно другой взгляд на вещи, и я люблю его таким.

Помню, когда мы записывали мой второй диск, то оркестр был гораздо больше, чем для первого диска, о котором я веду рассказ. Маноло опоздал, и весь оркестр его ждал. Тогда ведь записывали с оркестром вживую. Единственной для меня возможностью хоть как-то успокоиться было выйти на аллею Делисиас навстречу Мануэлю Алехандро. По правде сказать, я переживал не столько по поводу диска, сколько потому что Маноло все не было и не было. Но в конце концов он пришел. На самом деле он никогда не подводит. Но чтобы прийти вовремя – это нет. Словно врач ему запретил это делать.

Итак, я записывал свой первый диск.

Помню, что запись прошла очень хорошо. Только, когда меня оставили одного и я услышал свой голос, то не узнал его. Мне он показался пронзительным. Слишком резким. По крайней мере, таково было мое впечатление. У меня тогда голос был сильный, но тонкий и невыразительный. И наоборот, сейчас у меня сильный и богатый голос. В этом, мне кажется, я стал лучше.


Между тем, по вечерам все так же были выступления в «Галере» и отборочные туры на фестиваль в Бенидорме в конце недели.

Публика уже начала «рафаэлизироваться».

На отборочных турах всякий раз, когда я выходил петь, начинали раздаваться крики: «Этого! Этого хотим!» Жюри как-то по-особенному и с некоторой симпатией стало смотреть на меня, придавая мне тем самым уверенности в том, что и песни, которые я пел, по крайней мере попадут на фестиваль.

Так проходили дни, месяцы. Два месяца, если точнее. Но за эти два месяца произошло столько событий – и каких! – что они показались мне двумя годами. Запись диска, отборочные туры на фестиваль в Бенидорме, выступления в «Галере»...

Пока однажды Пако не сказал мне:

– Все, малыш, с этим покончено. Больше ты здесь не будешь петь ни одного вечера. Это ты уже перерос. Нужно двигаться дальше.

Помню свой единственный вопрос, повторенный сотню раз:

– А как же мои деньги? Сто восемьдесят песет, которые капают мне каждый день?

– Предоставь это мне и не беспокойся, – отвечал Пако.

Дело в том, что мы решили раз и навсегда покончить с выступлениями в «Галере». Я не мог больше оставаться там, поскольку мои амбиции противились этому.

Менеджер, Тони Лоуренс, прекрасно знал обо всем, что происходит, знал про тот бедлам, который творился на моих выступлениях с самого начала. Причем с каждым разом все сильнее. Знал, с каким восторгом относились ко мне люди. Можно сказать, что я был обласкан всеми «симпатичными сеньоритами» Мадрида. Я уверен, что если их клиенты не аплодировали мне так, как по их мнению должны были, то оставались в эту ночь с носом.

В итоге по окончании первого месяца Тони Лоуренс пригласил меня в свой офис.

Пако Гордильо, естественно, пошел со мной. Это было его первое официальное появление в статусе моего менеджера, и хотя он еще не получал за это ни гроша, он уже взял на себя заботу о моей дальнейшей карьере. У нас никогда не было с ним разногласий по поводу того, что нужно говорить. Мы понимали друг друга с полувзгляда. Он был проводником наших общих решений.

Когда мы вошли в кабинет Тони Лоуренса, тот сделал мне – ну, или нам, – предложение. Прими я его, оно бы изменило направление всей моей жизни, но только в худшую сторону. Тем не менее, учитывая мою тогдашнюю ситуацию с финансами, предложение выглядело очень заманчивым. И я уже чуть было не сдался.

Однако увидел, что Пако всем своим видом говорил – нет. И хотя мой новоиспеченный менеджер поступал так, как мы с ним договорились, я подумал: «Матерь Божья, но мне же нужно как-то кормить себя и свою бедную семью!..»

Поскольку Тони был большим докой в этих делах, то решил атаковать нас на самом слабом фланге, начав говорить, что «Галера» – это не место для артиста моего уровня, что есть множество намного более достойных мест, в которые он готов меня ввести.

Для пущего соблазна он предложил мне долгосрочный контракт, ну просто очень долгосрочный, с гонораром в пятнадцать тысяч песет в день. Это было что-то. Меня всего просто трясло, в то время как внутренний голос говорил мне: «Парень, вот это да! Это же в какой роскоши я буду жить!» В голове моей вертелись магические слова «Пятнадцать тысяч песет в день!.. Долгосрочный контракт... Пятнадцать тысяч».

Тем временем голос Тони Лоуренса сыпал магическими названиями тех мест, где я должен был выступать в случае принятия его предложения, – мест, о которых мы тогда едва слышали: «Хаэй», «Марокко»... Мы с Пако – он вслух, я энергично его поддерживая мимикой и жестами – продолжали твердить «нет». Но Лоуренс продолжал настаивать, на этот раз говоря об «Алазане», тем не менее мы с Пако в два голоса упрямо отвечали: «Нет, "Алазан" не для меня».

Тогда – он, очевидно, очень хорошо подготовился – Тони Лоуренс бросил свой убийственный козырь, сказав: «Послушайте, но сама Мария Долорес Прадера поет в "Алазане"». Мария Прадера в то время только начинала петь перед публикой, хотя уже была первоклассной актрисой. Но пела, потому что ей это нравилось. Просто ей действительно нравилось петь перед публикой. Пение было ее хобби, и когда она заканчивала свое выступление в театре, – если мне не изменяет память, она играла там роль Кандиды, – то шла петь в «Алазан».

Тони Лоуренс продолжал настаивать: «В "Алазане" как раз сегодня выступает Мария Долорес Прадера. Подумайте только, сама Мария Прадера!»

Вспоминая сегодня ту сцену, я не могу удержаться от смеха. Тони Лоуренс был совершенно к такому не готов! Мария Долорес Прадера действительно пела в «Алазане», но поскольку она была и остается великой актрисой, уверен, что ей просто забавно было заставлять весь Мадрид собираться на ее выступления в такого рода зале. Как и весь Мадрид испытывал своеобразное удовольствие, посещая «Алазан: Очарование и Красоту», чтобы послушать эту великую актрису, притом что там всегда было полным-полно моих «симпатичных сеньорит».

И об этом знали все.

Кроме того, по моему мнению, и я считаю своим долгом сказать об этом, Мария Долорес Прадера повышала статус этого зала, – да и реально любого другого, – а не наоборот. Потому что только артист придает определенный статус тому месту, где выступает. Если это настоящий артист, разумеется. А Мария Долорес как раз из таких.

Однако Тони Лоуренс, казалось, всерьез вознамерился купить мою душу и потому предлагал «Алазан», «Марокко» и все эти заведения, которых было много в то время.

Для того, чтобы этого не показалось мало, – пятнадцать тысяч песет ежедневно, в течение целого года, без единого перерыва!

Мы уже почти готовы были сдаться и принять его условия. Для меня это были трудные времена, а предложение было таким заманчивым.

Если бы я сказал «да», то остался бы там, в той среде до конца своих дней.

Но я сказал, вернее, мы сказали Тони Лоуренсу «нет». (Я вообще считаю, что вначале всегда нужно говорить «нет», ибо сказать «да» всегда успеешь.)

Получив такой категорический отказ, Тони Лоуренс весь побагровел и с раздувающимися от гнева ноздрями грубо бросил мне:

– Ты очень плохо поступаешь, поэтому из тебя в этой жизни ничего путного не выйдет. Кем, черт побери, ты себя возомнил! Ты никто! Ты мальчишка, сопляк, ничего из себя не представляешь! Возможно, сейчас у тебя есть голос, но пройдет каких-нибудь четыре года... И ты не красавец, из-за которого народ будет с ума сходить. Тебе когда-нибудь об этом говорили? Нет? Так я тебе сейчас говорю, чтоб ты знал.

После всего им сказанного, у меня еще хватило духу возразить:

– Возможно. Но уже сейчас я заполняю «Галеру», и людям нравится.

Тони Лоуренсу хотелось, чтобы последнее слово все же осталось за ним:

– Ну, и что с того? Это же просто анекдот какой-то. Это все потому, что ты еще слишком мал, и им попросту жаль тебя. – Возможно, он все это говорил другими словами, но суть была именно та.

И чтобы добить меня, добавил:

– Может, кто тебе и поверит. Но ты-то какого черта хочешь?

Не моргнув глазом, я с наглой улыбкой ответил:

– Я – петь в парижской «Олимпии», для начала.

Он чуть не рухнул от хохота.

Но я не принял его предложения. Я вышел из его кабинета, содрогаясь от внутреннего рыдания, сумев все же сказать «нет». Пако вышел вместе со мной.


На следующий день меня ангажировали на танцы в праздничном зале на улице Карабанчель, и Мануэль Алехандро пришел проведать меня. Тогда он не играл, поскольку там был небольшой оркестр, очень маленький, просто группа. И я пел с ними. Очень хорошо помню, что песня, которую я пел, называлась «Un consejo» (Совет). Это был фурор. Тогда все с ума сходили от твиста, и я пел твист, и подцепил там одну такую... Да еще перед мальчишками моего возраста, такой хулиганистой публикой, которая могла сказать тебе все что угодно.

Но никто ничего не сказал. Наоборот. Я имел потрясающий успех. Они танцевали со мной. (Тогда еще не пришел тот момент, когда я решил, что под Рафаэля не танцуют.) Не знаю уж, сколько раз меня заставляли повторять – раз пять или шесть.

Но это был только один день, суббота или воскресенье. Зал был заполнен до отказа очень простой публикой.

Когда все закончилось, Маноло сказал мне: «Ты им устроишь революцию. В жизни еще такого не видел. Какой восторг публики по отношению к тебе – просто поверить невозможно!»

Но мне было как-то неспокойно. Я записал диск на фирме «Филипс», но дела шли не так быстро, как мне хотелось бы. Дотянувшись до какой-то цели, я уже тянусь к следующей. И если ее не нахожу, меня охватывает огромное разочарование. Поскольку я не могу себе представить, чтобы завтра ничего не было.

А завтра что?

Особенно в то время.

Несмотря на то, что слов Маноло и оглушительного успеха среди молодежи было недостаточно, чтобы утолить мое нетерпение, все же на моем горизонте забрезжил слабый свет. То были мои вдохновители и друзья Пако Гордильо и Мануэль Алехандро. Телом и душой заботясь обо мне, не жалея для меня сил.

А затем был Бенидорм.


## Глава XI. Фестиваль в Бенидорме


И вот пришел тот день, когда мы на автобусе отправились в Бенидорм. Пако ехал со мной и со всеми другими участниками фестиваля и их сопровождающими. Были девушки, которые ехали со своими матерями. Я – нет. И хотя никто из моих товарищей по путешествию этого не знал, со мной уже ехал мой менеджер.

Я никогда и никому в этом не признаюсь, но иногда и сейчас, когда эта книга заставляет меня оглядываться назад, я скучаю по некоторым вещам. И по некоторым людям. Об этом известно только мне, и, отвлекаясь на эти воспоминания, я становлюсь жертвой собственной меланхолии.

Моя меланхолия – это то, в чем я никогда не признаюсь публике.

Пако приехал со мной в Бенидорм.

Дело в том, что в те дни я начал все больше отдаляться от своей семьи. Это было не специально, просто так и должно было быть. Да и не могло быть по-другому. Мальчик становился мужчиной и должен был искать свою жизненную тропу.

Это была моя первая профессиональная поездка. Моя первая важная профессиональная поездка.

(Забудем раз и навсегда к черту ту «халтуру» в деревне, название которой я, определенно, так никогда и не вспомню, и другую – в Леоне, куда более приятную, хоть нам и пришлось там изрядно померзнуть.)

В Бенидорм я отправлялся уже не в качестве просто участника, выступающего на «разогреве» у звезд. В Бенидорм я ехал, чтобы получить все.

В те годы Бенидорм был очаровательным, очень симпатичным местом. Еще не существовало ни небоскребов, ни больших отелей. Все было меньше, красивее и уютнее.

В тот год фестиваль впервые должен был проходить на Пласа де торос, поскольку здесь было гораздо больше места, чем там, где фестивали проходили до этого, – в зале на открытом воздухе, где помещалось около тысячи человек. Естественно, на Пласа де торос мест было гораздо больше.

Те три дня стали для меня сплошной нервотрепкой... В то время как все остальные участники проводили эти дни фестиваля просто замечательно. Ну, если и не все, то абсолютное большинство. Я это знаю, потому что видел их из окна своей комнаты. Я не подглядывал специально. Их трудно было не заметить, они ведь ничего не делали для того, чтобы не привлекать к себе внимания.

То есть они нисколько не следили за своим поведением. Или, может, я чересчур уж следил за собой?

С тех пор, как я вошел в отель (если это можно было назвать отелем), я больше оттуда и не выходил.

Пако приносил мне бутерброды в комнату. Я же не выходил вообще. Почему? – Не знаю. Знаю лишь, что я делал то, что мне подсказывала моя интуиция, превратившаяся в твердую волю. Что-то внутри меня говорило: «Спокойно, ты останешься здесь!» – и я оставался в отеле.

Не потому что это Пако принуждал меня сидеть взаперти, нет. Ему бы и в голову никогда не пришло сказать мне подобное. Это было началом моей собственной манеры понимать жизнь уже как профессионал, не отвлекаясь от главного ни на мгновенье. То есть постоянно следить за собой.

Мне об этом никто не говорил, не указывал и уж тем более не приказывал. Я всегда делал то, что именно мне казалось более удобным, более подходящим. Хотя из-за этого мне порой приходилось страдать или чем-то жертвовать.

Пако обычно сопровождал меня, но делал это лишь для того, чтобы не оставлять меня одного, однако я всегда жил своей жизнью, так, как хотел.

В Бенидорме, интуитивно чувствуя, что солнце и пляж дурно повлияют на голосовые связки, я решил оставаться в комнате все три конкурсных дня.

Из окна комнаты я видел снующих туда-сюда соперников. Они надевали купальные костюмы – и на пляж! В результате – к вечеру они были полумертвыми, почти безголосыми. Я же – как часы. Как флейта!

Не скажу, чтобы мои конкуренты становились совсем уж немыми, но пляж оставлял на них свой отпечаток. Любой, кто их видел, сказал бы, что они приехали в Бенидорм на отдых. Я же, наоборот, работал, буквально пахал на свое будущее. Однако. Внимание! Я не занимался поиском друзей, ни тем более влиятельных связей либо рекомендаций. Я честно работал, повторяя: «Я стану победителем. По-другому и быть не может».

Я вулканической бомбой ворвался на эту Пласа де торос!

Ведущим на фестивале был Хосе Луис Урибарри. Там была Марисоль и группы «Дуо Динамико» и «Синко Латинос». Была Мильва, которая для меня в то время уже была артисткой с большой буквы. Она и Мина были лучшими голосами Европы.

Кармен Севилья и Аугусто Альгеро, уже как супруги, были в составе жюри конкурса вместе с братьями Гарсиа Сегура, победителями предыдущего фестиваля.

Там я познакомился также с людьми, которые впоследствии стали моими большими друзьями. Это были Эмилио Ромеро и Мануэль Бенитес, его сценический псевдоним – Эль Кордобес.

Два вечера отборочного тура закрывали группы «Дуо Динамико» и «Синко Латинос».

На финал пригласили Мильву. То есть на фестиваль были приглашены все самые известные артисты того времени. Поскольку «Синко Латинос» гремели тогда по всему миру, не говоря уже о Мильве. И группа «Дуо Динамико» пользовалась в Испании огромной популярностью.

Когда все мои песни вошли в десятку финалистов, стало ясно, что я должен был хоть что-то выиграть. Пако был очень доволен. Ну и я – тоже.

Да, но...

Мне больше всего хотелось получить премию за исполнение, поскольку вместе с ней вручалась некая сумма денег. Ну и престиж, конечно.

Иначе бы все рухнуло. Вместе с мечтой, которую я лелеял.

Без этой премии и денег, которые вручались вместе с ней, я бы не смог ни вытащить свою семью из Карабанчеля, ни оплатить обложки журналов «Крупный план» и «Ночь и день».

Пока я на стенки лез от нетерпения (как и остальные участники), у организаторов появилась очень жестокая идея – устроить перерыв сразу после того, как мы все исполним свои песни.

Такая пауза! Из-за каприза организаторов, в разгар войны нервов! И кому могло в голову прийти такое изуверство?! Они не имели права!!!

От кого-то я услышал, что это было устроено специально, для того чтобы создать атмосферу предвкушения. Да уж, нечего сказать! Это ожидание, вкупе с неопределенностью, вышло очень эффектным, но как же можно таким жестоким способом играть жизнями людей! И хуже всего то, что это правило принято на большинстве фестивалей.

Из-за этого я больше никогда в жизни не участвовал ни в каких конкурсах.

Правда, я был на Евровидении, но это совсем другое дело.

Кроме того, в Бенидорме я был еще ребенком. И если бы меня провалили, я бы опустил руки и отправился домой.

Нет, не думаю!

Ну ладно, я бы ехал домой пару дней. Или один. Или полдня. Скорее всего, я бы ехал домой полдня. Ну, пусть – два часа...

Пауза вышла весьма театральной, но настал момент, когда ожидание сделалось невыносимым. Я уже больше не мог. Пако – тоже. Когда нам стало совсем невмоготу, чтобы как-то отвлечься, мы пошли в бар, который находился недалеко от Пласа де торос. Относительно недалеко, поскольку, чтобы до него дойти, нужно было пересечь довольно большой пустырь.

В этом баре Пако меня и оставил, а сам вернулся на Пласа де торос, чтобы следить за происходящим непосредственно с места событий. Думаю, также чтобы побыть подальше от меня и моих нервов. А заодно отдышаться немного и прийти в себя.

В баре было очень мало народу. Почти весь Бенидорм был на фестивале, на Пласа де торос. Сидевшие у стойки три или четыре клиента говорили о своем, и меня, естественно, никто не узнал. К счастью, потому что я мог чувствовать себя так, словно был там один.

Не будем забывать, что телевидение тогда еще только зарождалось и было на экспериментальной стадии, так что фестивали еще не транслировали.

Прошло пятнадцать очень долгих минут.

Как мне показалось, самых долгих пятнадцать минут в истории человечества.

Их прервал Пако, напугав меня как никогда в жизни, ворвавшись вдруг в бар с такой скоростью, словно пониже спины ему вставили ракету.

Он вбежал в бар со слезами на глазах и, задыхаясь, севшим голосом повторял:

– Малыш, мы выиграли! Мы – выиграли!

Я, как сумасшедший, схватил его за лацканы пиджака и тоже закричал:

– Выиграли? Что, Пако?! Ради Бога, выиграли – что?!

Пако был на небесах!

– Первую, вторую, третью, восьмую...

Но я не слушал его слов, меня волновало только одно:

– А премия за исполнение? Что с премией за исполнение?!

Пако вдруг словно остолбенел:

– Премия за исполнение? За?.. Не знаю, малыш, я... И правда, премия за исполнение! Да, действительно...

Будучи на грани отчаяния, я был готов задушить Пако, но в этот момент в бар кто-то вошел, не знаю – кто. Я только помню, что видел, как он что-то шептал Пако на ухо...

Я почувствовал себя разбитым и уже со всем смирился, как вдруг Пако, обняв меня, заорал:

– Ну да!!! Тебе дали премию за исполнительское мастерство! И за исполнение тоже!

Всё. Мне дали всё!

Песни, которые я пел, получили: «Llevan» – первую премию, «Quisiera» вторую – эту песню, и получившую третью премию «Cada cual» я потом пел не один раз, пятую – «A pesar de todo», восьмую «No» – я больше никогда не пел, и девятую «Lazarillo».

И за исполнение!

Всё!!!

Я взорвался от радости. Буквально весь просиял. Вприпрыжку пересек этот пустырь. Пако побежал за мной. Потом обогнал. Двое бегущих людей, бегущих к Пласа де торос, которая в тот момент представлялась мне самым большим и прекрасным памятником на земле.

Вероятно, я в тот момент ничего и никого вокруг себя не видел, я был лишь переполнен желанием поскорее добежать туда. Именно я, и никто другой, должен был находиться там, поскольку снова должен был спеть все получившие премию песни! И мне дали премию за исполнение – это единственное, что имело значение!

Помнится, я даже пару раз упал на этом каменистом пустыре, показавшемся мне гораздо больше, чем когда я пересек его по дороге в бар. Я падал, поднимался, снова падал и снова поднимался и, кажется, даже немного испачкал свой костюм... Мой костюм.

Ох, уж этот костюм!!!

Я его сшил своими собственными руками.

Остатки забытой жизни.

Я использовал материал, которого было много в портняжной мастерской, когда в течение нескольких месяцев я работал там разносчиком. Я хранил его очень долго. У меня было достаточно лоскутов, чтобы скроить из них костюм по своему эскизу. На самом деле это были лоскутки подкладочной ткани, но я превратил их в костюм.

На отборочные туры, проходившие на радио, я обычно ходил в брюках и своем неизменном свитере. И хотя приходилось выходить на публику, там еще не было фотографов. И, конечно же, кинохроники.

Но в Бенидорме съемки уже были. И в тот момент я был главным героем Бенидорма. И поэтому надел костюм, сшитый своими собственными руками. Сочиненный из подкладки. Как и все, что я в своей жизни делал, – в поте лица своего.

Я. Лично.

Наконец, мы добежали до Пласа де торос. И к моему большому разочарованию и немалому расстройству, мои друзья – «так называемые» друзья, другие исполнители – уже избегали смотреть мне в лицо. Это сейчас для меня такое в порядке вещей, но тогда мне предстояло еще многому научиться.

Кажется, даже ходили слухи о подкупе.

Ну конечно! Не иначе как мой бедный отец потратил все свои миллионы, которые копил всю свою жизнь, работая каменщиком на строительных лесах и мешая бетон, чтобы подкупить жюри фестиваля в Бенидорме! Какая же глупость! И какое неверие!

Хотя, если говорить о вере...

Да, кое-кто очень важный протянул мне руку помощи. Но никто не знал – кто... Да я бы все равно об этом не сказал.

Теперь, когда я пишу эти страницы, собирая по кусочкам свою жизнь, я уже могу и хочу рассказать об этом.

В то утро дня финала – как обычно, когда передо мной вставали жизненно важные обстоятельства, – я пошел в церковь, чтобы поговорить с Богом. Наедине.

Без лишнего драматизма и глупостей, но с верой – так, как я умею говорить с Ним, чтобы Он меня услышал, я обратился: «Послушай, Всевышний! Послушай, ну что тебе стоит? Какая разница, я или кто-то другой? Ну, пусть это буду я! Помоги мне, Господи! Ты ведь хорошо знаешь, что мне и моим близким это так необходимо!»

И Бог в очередной раз меня услышал.

Вот и весь подкуп.

Я выиграл, потому что работал со всей душой. Для меня это единственный способ побеждать в этой жизни.

Я знаю, что эта вера в Бога и в самого себя с самого начала сделала меня победителем. Но мои товарищи этого не знали. Им было гораздо удобнее думать о какой-то там договоренности и подкупе.

Удача может влиять на исход, это и дуракам известно, – но с одной лишь удачей, без таланта, артисту победить невозможно.

Мои приятели уже не смотрели на меня как раньше. Это стало мне хорошим уроком. Я понял, что артист должен уметь быть один. Потому что он на самом деле один. Ведь на сцену он выходит один. Так и должно быть – ты сосредотачиваешься и должен сказать себе: «Ты есть ты, и пусть остальные это усвоят. И точка!»

И в Бенидорме, каждый раз, когда я выходил на сцену, вся публика на Пласа де торос вскакивала на ноги. Впервые я видел вместе столько так аплодирующих людей. С таким неописуемым восторгом! Вся Пласа де торос – кажется, я говорил, что она тогда только что открылась, – аплодировала стоя! Незабываемое зрелище и для меня и для всех, кто там был!

Сначала я вышел за третьей премией, за песню «Cada cual». И хотя на самом деле это была премия автору, Марио Селесу, овации были незабываемыми.

Ее я получил из рук самого мэра Бенидорма!

Я уже уходил со сцены, когда вышла певица, исполнявшая те же песни, что и я. Она лишь появилась, как ее, бедняжку, освистали как никого и никогда. Публика хотела, чтобы пел я. Они уже обращали внимание не на песню, а на ее исполнителя.

То же самое произошло, когда первой премии была удостоена песня «Llevan», которую пели Маргарита Кантеро и я. Маргарита была замечательной кубинской певицей. Насколько я помню, она была единственной не испанской финалисткой в Бенидорме на фестивале того года. Она была безумно симпатичная, очень хорошо пела, но делала это, – что в ее исполнении выглядело совершенно естественно, – с характерным ритмом, словно это была песня ее родины. И это не понравилось публике. Народ хотел слышать исполнение песни в моем стиле – очень мелодичном, с длительными фальцетными нотами. Поэтому, к несчастью Маргариты, народ выразил свое мнение протестами и неудовольствием. Пока наконец Урибарри не объявил: «Поет Рафаэль!» – и тут наступила такая плотная тишина, что ее можно было резать ножом.

Я исполнил песню в своей манере и сорвал невероятные овации. На этом закончились всякие протесты. Я безоговорочно победил. Я, Рафаэль. Не песня, а моя манера ее исполнения. И, хотя это была не та песня, которую хотела публика, мне, как это всегда случается в моей жизни, легко удалось сделать так, чтобы публике она понравилась.

И победила песня «Llevan».

Я выиграл и премию за лучшее исполнение, которую мне вручила Марисоль. Так я познакомился с Пепой[7]– великой женщиной и великой актрисой, какой она остается и сейчас. Она полностью раскрыла все грани своего таланта. Прекрасная женщина. И признаюсь, что являюсь одним из ее больших поклонников.

Кадры вручения этой премии победителю фестиваля в Бенидорме сохранились в архивах кинохроники. Они много раз были показаны в передачах, посвященных истории 60-х. И, когда эти кадры показывают по телевизору, я всегда (несмотря на несовершенные еще технологии зарождавшегося тогда телевидения) вспоминаю замечательную передачу «Это ваша жизнь» Федерико Гальо[8].

С Пласа де торос мы все пошли праздновать это событие в парк, в котором раньше проходили фестивали. И все кричали, чтобы я спел еще раз. И я пел песни, которые исполнял на фестивале, потом, видя энтузиазм публики, и другие свои песни.

Я пел и пел, пока Пако не решил, что уже хватит. Он вытащил меня из толпы, и мы пошли в отель.

Там мы собрали чемоданы и на автобусе отправились в Мадрид.

Но я был уже не тем, кем приехал сюда. Я возвращался уже совсем другим человеком, совершенно изменившимся. Я возвращался личностью. Я это заметил не без определенной доли грусти, затаенной глубоко внутри.

Правда, здесь, в Бенидорме, у меня все получилось довольно легко, словно мне все это поднесли на блюдечке. Своим перерождением я во многом обязан моим товарищам. Та зависть ко мне только за то, что я победил, была мне совершенно непонятна. Возможно, потому, что я еще был слишком наивным. Для честного и открытого юноши, каким я был тогда, это стало большим ударом. И хорошим уроком.

Из всех участников только Маргарита подошла поздравить меня. Правда, без большого энтузиазма, что вполне понятно в тех обстоятельствах. Но ведь другие даже и этого не сделали!

Мы снова встретились с Маргаритой уже много лет спустя. Она работала в одном из концертных залов в Мюнхене, в Германии. Я же приехал в этот город, чтобы принять участие в самом важном в то время концерте Европы. Речь шла о большом празднике в честь немецкого журнала «Бюнте», где ваш покорный слуга работал рука об руку (вы только представьте себе!) с самой Ширли Бэсси. Я узнал, что Маргарита была там, и пошел ее навестить. Мы оба очень обрадовались этой встрече, едва вспомнив Бенидорм.

Если честно, то в процессе совместной работы нам с Бэсси так и не удалось наладить хорошие отношения.

Наши встречи в лифтах отеля в Мюнхене были достойны кинематографа. Сперва, как и положено по правилам хорошего тона, спонсоры концерта представили нас друг другу. Но, встречаясь потом, например, в лифте отеля, мы друг друга словно не узнавали. Ни я ее, ни она меня. Таращились оба на двери лифта, как будто там показывают кино. Когда же не замечать друг друга становилось невозможно, мы были взаимно вежливы. При этом, не подавая виду, с улыбкой, сердечно ненавидели друг друга. И тем не менее, Ширли Бэсси – одна из тех артисток, которыми я больше всего восхищаюсь.

А почему так – я и сам толком не знаю.

После фестиваля в Бенидорме я не объехал еще весь мир, но зато – всю Испанию вдоль и поперек.

Этот опыт был ужасным. Нет, что касается выступлений – все было замечательно, были очень хорошие отзывы в прессе. Но с финансовой точки зрения – просто катастрофа. Настоящая катастрофа. Но что тут поделаешь!

Как бы там ни было, я очень многому научился.

Я прошел через ситуации, которые научили меня оценивать не только артистический мир, но и уровень морали многих его представителей.

Во всяком случае, перед гастролями, о которых я только что упомянул, окрестив их «Турне голода», произошло множество событий. Некоторые из них сыграли решающую роль как в моей жизни, так и в моей карьере. Или наоборот, это не важно.

В любом случае, они стали решающими для моего будущего.


## Глава XII. Франсиско Бермудес: «Через год ты будешь уже забыт». Мой первый автомобиль. Волнительный бюст. «Жар разгорающегося пламени»

Как и можно было предполагать, после Бенидорма мне стали поступать предложения. Однако, к несчастью, и наперекор всем нашим прогнозам, речь шла о малозначительных контрактах – по крайней мере, не таких важных, как я себе представлял, – связанных с не слишком престижными залами, названия которых никто не хотел вписывать в анналы своей биографии. Такого рода предложения отметались одно за другим.

Потом – да! Потом пошли контракты. Как мы более чем наивно полагали, они были спровоцированы победой в Бенидорме. Однако, несмотря на связанную с ней рекламу, все они еще были достаточно далеки от того, чего мы ожидали. Между тем, новоиспеченная студия грамзаписи, чье имя напоминало мое – это «ph» в Raphael, которое должно было сверкать на фасадах самых знаменитых театров мира, – не очень-то способствовала моей рекламе. Да что там, не выказывала даже попыток анонсировать меня на желтых страничках! Да-да, именно так все тогда и было.

Поскольку другие не спешили что-либо делать, мы решили взять всю инициативу в свои руки. И, по обыкновению, начали с больших высот.

Решение принял Пако, который, безмерно веря в меня, пошел буквально напролом. И, таким образом, однажды привел меня к зданию № 62 на тогда еще проспекте Хосе Антонио (сейчас Гран Виа).

Там находились офисы Франсиско Бермудеса, который спустя некоторое время стал моим представителем и оставался им долгие годы. Гордильо и Бермудеса я стал называть «два моих Пако». Два великих профессионала, каждый в своей области, и дополняющие друг друга так, что трудно даже себе представить. Франсиско Бермудес занимался моими контрактами, а Пако Гордильо всем остальным, следя в том числе за тем, чтобы я везде был на первом, «звездном» плане. Это слово «звезда» по отношению ко мне никогда мне не нравилось, никогда. Я несчетное количество раз повторял: «Звезды – на небе». Я предпочитаю, чтобы говорили о «замыкающем концерт», или «быть на первом плане всех афиш». «Ты – замыкающий» – для меня более приемлемое выражение. И, безусловно, намного менее докучливое, чем слово «звезда». В этом слове ощущается какой-то подвох. Почти всегда оно звучит фальшиво, как скрежет. Слово vedette[9] тоже из нашего жаргона. И Бермудес очень часто пользовался им. Но это было уж совсем нелепо. Первый раз, когда Пако сказал мне: «Ты станешь vedette», – это напугало меня до смерти. Поскольку я даже в страшном сне не мог представить себя на сцене в бикини... Я думаю, у большинства людей слово vedette ассоциируется с миром ревю и сеньоритами в перьях, спускающимися по длинной лестнице в нижнем белье.

Поэтому, начиная с этого момента, я буду использовать по отношению к себе термин «артист». Естественно, со всем уважением, которого заслуживает это слово, ко многому обязывающее.

Возвращаюсь к тем временам: несмотря на то, что каждый день был чем-то наполнен, я ощущал большое беспокойство. Постоянно, во что бы то ни стало, старался быть как можно лучше представленным публике и держать себя на уровне, который мне, конечно же, никогда не казался достаточным. И тем не менее, как оказалось, я этого уровня достиг. Мое имя начало звучать, и, прежде всего, по радио. Я стал другом удивительных людей, профессионалов радио, которых я знал еще со времен подшефных конкурсов.

После того, как я стал новоиспеченным победителем последнего фестиваля в Бенидорме, все они сделали меня героем своих радиопередач. Героем – для них, разумеется, чтобы вам было понятно; я себя таковым не ощущал...

Я принял участие в неимоверном количестве передач. Однако это не приносило удачи, пока однажды Гордильо не решил привести меня в кабинет Франсиско Бермудеса. Он и некто Кортес были теми, кто владел в стране миром шоу-бизнеса. В то время была очень расхожей меткая фраза – перифраз поговорки «учтивость – храбрости не помеха»[10], говорящая об уникальном могуществе двух этих личностей: «Кортес – Бермудесу не помеха».

В портфеле Бермудеса уже значились имена таких великих звезд мирового уровня, как Марлен Дитрих, Жюльет Греко, Эдит Пиаф, Джейн Менсфилд и других артистов международного класса. Имена – очень знаменитые и известные в то время во всем мире (некоторые из них останутся таковыми навсегда).

Что касается Испании, то, среди прочих, в его портфеле была Кармен Амайя и Чунга, протежируемая самим Дали, которая в то время находилась на самом пике своей блестящей карьеры. Без всякого преувеличения можно было бы утверждать, что через руки Бермудеса и Кортеса прошли все великие звезды того времени – ведущие артисты Испании и зарубежья.

В первый же день, когда мы должны были встретиться с Пако Бермудесом, Гордильо свел меня также с Хавьером Миром. Собственно, Хавьер нас и пригласил. Он и Рауль Перния (Рауль некоторое время спустя тоже работал со мной) как заместители Бермудеса поделили Испанию. Один курировал одну ее половину, второй – другую, но всегда под присмотром Франсиско Бермудеса. Сам он занимался привлечением зарубежных артистов к участию в телевизионных программах «Друзья понедельников» и к выступлениям на немногих существующих тогда в возрождающейся Испании сценах международного класса. Все это курировал он лично. Итак, всеми звездами занимался Бермудес.

Он привез, например, Марию Феликс, Риту Павоне, Мильву, Мину, Доменико Модуньо... людей, которые для меня казались в то время персонажами почти мифическими. Достаточно сказать, что именно Бермудес был тем, кто в первый и единственный раз привез в Испанию Битлз. Благодаря ему я смог познакомиться с ними и с их менеджером Брайаном Эпштейном.

У Бермудеса был тогда – и сейчас есть – потрясающий офис, похожий на те, что показывают в кино, обставленный чрезвычайно роскошной мебелью. Настоящий кабинет влиятельного сеньора, по тем временам просто сногсшибательный. По крайней мере, мне он показался именно таким, когда я впервые переступил его порог.

Мы шли на встречу с Миром, а это что-то да значило! Мне и в голову не могло прийти, что Бермудес нас так запросто примет, хотя где-то в глубине души я самонадеянно полагал, что с победителем фестиваля в Бенидорме Франсиско Бермудес непременно должен был бы пожелать познакомиться лично. Ха! Размечтался! С того самого момента, когда я впервые переступил порог офиса Пако Бермудеса, в моей профессиональной жизни началась Величайшая Битва.

Даже больше, чем битва – война!

Долгая, изнурительная война, полная тягостных мучений, с незаживающими ранами, большой кровью и ценой, которую необходимо было заплатить, чтобы достичь того, чего достиг я.

Я это говорю абсолютно объективно.

Первое глобальное обстоятельство: Бермудес вывел всех ведущих артистов на самые престижные сцены страны.

Второе обстоятельство, однако, не менее важное, чем первое: большинство этих сцен были в руках одного человека – Луиса Тора. Не забывайте об этом разделении полномочий, в нем главный ключ к дальнейшему повествованию.

Однако вернемся назад. Итак, в день моего первого появления в офисе Франсиско Бермудеса я познакомился с Хавьером Миром.

Хавьер – его, к сожалению, уже нет с нами – стал большим моим другом. Он с самого первого момента слепо поверил в меня и вскоре стал рафаэлистом до мозга костей.

После официального знакомства Хавьер сказал нам: «Я проведу вас в кабинет шефа, чтобы он познакомился с Рафаэлем, и вы могли бы с ним поговорить». По лицу Пако можно было прочесть, что он не совсем готов к такой неожиданной встрече. Я же, как победитель фестиваля в Бенидорме, счел это совершенно естественным.

Хавьер Мир вынужден был настаивать на своем: «Давай, Пако, Бермудес должен познакомиться с Рафаэлем, и чем скорее, тем лучше».

Сказано – сделано.

Войдя в чрезвычайно роскошную дверь, я оказался перед доном Франсиско Бермудесом. Он посмотрел на меня внимательно, потом, не отводя от меня пристального взгляда, характерным движением передернул плечами – привычный тик, без которого трудно представить себе Бермудеса, – и со своим чисто мадридским произношением насмешливо-пренебрежительно сказал мне: «Не утомляй, старик, не утомляй меня, ты же из Бенидорма?!»

Должен отметить, что Франсиско Бермудес очень хороший человек. Однако поначалу он до обидного мало верил в меня. Боюсь, что вообще не верил. А уж если он хотел быть резким, то мог стереть в порошок любого. Это у него получалось почти также здорово, как подписывать контракты с лучшими артистами мира.

После новой парочки «не утомляй» он еще более холодно сказал мне:

– Так-так. Значит, ты из Бенидорма. Я такие «мероприятия» никогда не посещаю. Надо же, Бенидорм! Я о таком и не слыхал.

Меня словно окатили ледяной водой из кувшина.

Я, тешивший себя иллюзиями, что у победителя фестиваля в Бенидорме весь мир должен быть у ног! И вдруг такое! Однако Бермудес, хотя мне не очень приятно в этом сознаваться, во многом был прав. По правде говоря, стать победителем в Бенидорме еще ничего не означало. А сегодня тем более: ни тот фестиваль, ни любой другой не ведут к успеху – эпоха фестивалей канула в Лету.

В общем, там, где я ожидал найти руку, которая открыла бы передо мной двери к Славе и Успеху, я встретился с равнодушными наставлениями. Да какие там наставления и равнодушие! Это были не наставления, а, говоря откровенно, на меня пролились тонны сарказма: «Послушай, малыш», – в то время все меня так азывали, и это прозвище осталось навсегда. «Послушай, малыш, не строй себе иллюзий. Воспользуйся победой в Бенидорме и поторопись. Понял? У тебя слишком мало времени. Используй все, что можешь, пока не появился через год другой победитель. У тебя всего лишь год, чтобы заполучить то, что сможешь. Пока не явится другой. Или другая».

Никогда и никому в жизни еще не удавалось так меня размазать, затратив так мало слов.

После подобной инъекции воодушевления Бермудес позвонил Луису Тору и спросил, нет ли у него «чего-нибудь» для «малыша из Бенидорма» на празднествах в Мурсии. «Да, черт побери, Луис, этот малый, Рафаэль, но с "ph" в имени, а не как все с "f". Посмотрим... Ну конечно, старик, на твоих празднествах...»

Все это Бермудес говорил по телефону, стоя передо мной и ни разу на меня не взглянув, словно речь вовсе не обо мне, а о ком-то другом, кому он хотел выразить свое полнейшее пренебрежение. Которого, как я узнал потом, он вовсе не испытывал. Это было просто проявлением его бесцеремонной натуры. Для тех, кто знал его ближе, Бермудес был мягче воска.

Луис Тор, который был родом из Мурсии, ответил ему, что «кое-что» у него для меня найдется.

Таким образом, Бермудес, демонстрируя и тогда и потом пренебрежение и дурной характер, отправил меня в Мурсию. Это было так, как будто бы тебя послали к черту. Хотя, справедливости ради, должен отметить, что он все-таки добился того, чтобы я завершал концерт.

Итак, я поехал в Мурсию.

Едва ли я мог предположить, что это станет началом истории, которая закончится открытой войной между Бермудесом и Луисом Тором. Войной, в которой, если можно так выразиться, я буду главным трофеем. И, тем не менее, в этой войне именно я выиграл больше всех, скоро мы к этому подойдем, очень скоро...

На афише в Мурсии вместе со мной были Риверосы, которые в то время пользовались в Испании очень большим успехом. Однако, согласно условиям договора, завершать представление должен был я. Меня представили как «победителя фестиваля в Бенидорме».

Когда я приехал, уже разгорелся опасный спор. Узнав, что я буду закрывать концерт, Риверосы разозлились так, что мама не горюй...

Как рассказал мне Пако Гордильо, который был свидетелем этой перепалки, Риверосы выражали свои аргументы криком. Примерно так: «Да если мы здесь, с какой стати этот заморыш будет закрывать концерт! Об этом не может быть и речи! Вон уже до чего дошло!»

И все-таки дошло. Поскольку именно «заморыш» закрывал это шоу и имел огромный, просто оглушительный успех. Риверосам, несмотря на их протесты, пришлось петь первыми, и, надо отдать им должное, они совершенно захватили зал, поскольку действительно были очень хороши и, конечно же, всем понравились. А потом вышел я. Раз уж должен был закрывать шоу. Немного испуганный и с мыслью, что после «этих», которые тут такое устроили, – ох и не сладко же мне придется!

Однако страхи мои оказались абсолютно беспочвенными, и вечер получился триумфальным. По крайней мере, для меня. А заодно для «кое-кого еще», поскольку я знаю, что именно тогда Луис Тор решил остаться со мной и должен был сказать себе: «Из этого мальчика что-то выйдет... Не знаю, что из него выйдет, но что-то очень мощное. И я его не упущу»...

Так что он сразу же позвонил Бермудесу, а тот, узнав, что я вернулся в Мадрид, позвонил мне домой. Это был первый раз, когда Бермудес позвонил мне. То, что сам Бермудес звонит тебе лично, после столь краткого знакомства, – в этом было, по меньшей мере, что-то совершенно невозможное. Особенно если учесть то, как он принял меня в своем кабинете. Здесь необходимы небольшие пояснения.

Я к тому времени уже переехал в дом на улице Карлоса Маурраса, что рядом с Кастильским бульваром. Деньгами, полученными за фестиваль в Бенидорме, я оплатил обложки журналов «Крупный план» и «Ночь и день». Кроме того, хватило на первый взнос за квартиру. Таким образом, из одной комнаты на улице Карабанчель мы переехали жить почти на Кастильский бульвар.

Не на сам бульвар, но очень близко. Жизнь засияла совершенно другими красками.

Благодаря Мари Кармен – секретарю Бермудеса, которую я называю «мой ангел-хранитель», от контрактов не было отбоя. Я работал практически целыми днями. Это были еще не слишком денежные контракты, но они предполагали работу и постоянные доходы.

Я поехал в Хихон – город, к которому я отношусь с большой любовью, поскольку это был первый, до мозга костей, город-рафаэлист. Месяц спустя после победы в Бенидроме я уже выступал в Морском клубе, до отказа заполненном в эти августовские дни. Правда, то, что я заработал, было абсолютно несопоставимо с числом людей, перебывавших за это время в клубе.

Все связанное с Хихоном – просто незабываемо. По разным причинам. В первую очередь потому, что мой приезд туда мог и не состояться по вине одного ретивого стража порядка. Во-вторых, я почти сотворил для Морского клуба чудо.

Но давайте все по порядку.

Пако Гордильо не собирался ехать со мной в Хихон, однако моя добрая мамочка, которая была способна уговорить и утреннюю зарю, стала убеждать его в том, что ему необходимо поехать со мной. Но поскольку материнских просьб было недостаточно, отец Пако, маэстро Гордильо, убедил сына в необходимости его присутствия в Хихоне. Не только затем, чтобы присмотреть за мной, но и для того, чтобы заняться всеми организационными деталями, касающимися моих выступлений.

Так и произошло.

Помню, как Пако сочинил текст к рекламным афишам, которыми были обклеены все стены города. Впервые я увидел свое лицо – везде! Очень трудно объяснить словами то впечатление, которое все это на меня произвело. Куда бы я ни посмотрел, я видел себя и читал свое имя. Это было потрясающе!

Мы с Пако поехали на поезде. Поскольку кинохроника и газетные фотографы уделили достаточно внимания Бенидорму, мое лицо было уже довольно известным. Как только мы сели в поезд, почти все наши попутчики по купе меня узнали. Осчастливленный своей растущей популярностью, я решил тихонечко это отметить: стал напевать и не останавливался до конца поездки. Ну, почти.

В те дни ситуация в Астурии была сложной. Мы, как почти вся Испания, ничего не знали о забастовках шахтеров и их столкновениях с полицией. В те времена такие вещи крайне редко становились достоянием радио и газет. А если и становились, то цензура умела заставить прессу замолчать. Что касается «уникального» испанского телевидения, как его тогда все насмешливо называли, то о нем и говорить не будем. Но все то, «о-чем-никто-не-знал», стало поводом к еще большему ужесточению полицейского надзора, и особенно это касалось поездов, связывающих Мадрид с Хихоном.

В купе вошли два полицейских в штатском и попросили всех предъявить свои документы. Когда очередь дошла до меня, я достал подписанное отцом разрешение на поездку, которое было моим единственным документом (напоминаю читателям, что я в то время был еще несовершеннолетним). Самый неприятный из двух полицейских начал изучать мою бумагу, вертя и разглядывая ее со всех сторон и, наконец, по прошествии некоторого времени, сказал мне:

– Это никуда не годится. Ну-ка, предъяви удостоверение личности.

– Видите ли, – сказал я ему серьезно, – поскольку я еще несовершеннолетний, то у меня нет удостоверения личности, а есть только эта бумага, которая, как вы сказали, никуда не годится. – И посчитав, что объяснения было недостаточно, я добавил: – Так что, смотрите...

Чиновник, не глядя на меня, продолжал довольно грубо настаивать на том, что отцовского разрешения недостаточно и что это просто «филькина грамота». Мол, откуда известно, чья это подпись! Я, будучи юным и неискушенным в таких делах, не понимая причины его раздражения, сказал ему, возможно, несколько резко:

– Чья же она, по-вашему? Если это отцовское разрешение, то и подпись его, чего же вам еще нужно?!

Дело начинало принимать плохой оборот, поскольку полицейский был не расположен терпеть наскоки какого-то сопляка, тем более в присутствии стольких граждан, причем некоторые из них уже улыбались...

– А я откуда знаю? – спросил он.

Меня это стало уже доставать и, кажется, насколько я помню, – и это подтвердил Пако, – я ответил ему:

– Потому что это говорю вам я!

Это было уже слишком, и второй полицейский, прервав молчание, сказал:

– Ладно, парень, пошли проверим, правду ли ты говоришь по поводу этой бумаги. Следуй за нами.

Пако – совершеннолетний и при паспорте – вмешался, объясняя, что я еду под его присмотром. Бесполезно: ему полицейские тоже не поверили.

– В этом якобы разрешении нет вашего имени, сеньор, но если вы желаете, то можете сопровождать парня, – бросил один из них Пако. Блюститель порядка настаивал на том, что я должен следовать за ним, чтобы удостоверить мою личность, и что для этого мне необходимо сойти с ними на первой же остановке. И добавил: – Вместе с этим сеньором, раз он так настаивает на твоем сопровождении.

Я не ощущал страха по той простой причине, что, во-первых, никто лучше меня не знал, что отцовское разрешение было более чем в порядке: отец подписывал его в моем присутствии. Тема закрыта. Во-вторых, я был уверен в том, что не сделал ничего дурного. Моя совесть была спокойнее совести всех пассажиров, включая этих двух полицейских.

Я находился здесь, ибо ехал в Хихон, и раз уж ехал из Мадрида по железной дороге, то где же мне было еще находиться, как не в этом поезде, который вез меня туда, чтобы я мог выполнить контракт, а для этого я должен был ехать в Хихон, что бы там ни происходило.

И тут, в самый отчаянный момент, когда полицейские уже почти выводили нас, одна сеньора, имевшая вид очень влиятельной особы с большими возможностями, вмешалась и попросила их поговорить с ней в сторонке.

Без лишних слов они вышли. По прошествии нескольких минут, довольно томительных, полицейские и элегантная сеньора вернулись в купе. Стражи закона были уже не так агрессивно настроены. Элегантная сеньора улыбалась, и помню, что более симпатичный полицейский тоже. Тот, который был попридирчивее, сказал мне:

– Ладно, сеньора поручилась за тебя, но впредь постарайся содержать документы в порядке, тем более в такие неспокойные времена.

Потом они вернули мне мою бумагу с отцовским разрешением и ушли.

Моей «феей-покровительницей» была – и до сих пор остается – Марита Гисберт из рекламного агентства Гисберт, которая, как она нам поведала, сказала полицейскому, что знает меня и ручается за меня на все сто. Кроме того, она сообщила им, что я победитель фестиваля этого года в Бенидорме, а для убедительности добавила, что является самой пламенной моей поклонницей.

Итак, долой страхи! Мы продолжили свой путь.

Единственное, что мне очень четко запомнилось в этом инциденте, так это то, что полицейские выполняли свое дело на совесть. И что с ними шутить не стоит.

Это мое единственное приключение, связанное с властями старого режима, и я посчитал нужным о нем упомянуть.

Что же касается чуда для Морского клуба, то, скажем так: я вернул этому клубу престиж и славу, которой он пользовался раньше; клуб стал очень посещаемым не только жителями Хихона, но и Сантандера, Овьедо и прилегающих мест, где уже было знакомо мое имя.

Думаю, что Хихон стал первым городом, в котором у меня появилась действительно преданная публика и первые мои почитатели. Постепенно они появились по всей Испании и во многих других странах, создавая фан-клубы в таких непохожих городах, как Нью-Йорк и Москва, Буэнос-Айрес и Токио.

Что же касается меня, то как в Мадриде почти все мои деньги уходили на такси из дома в «Галеру» и обратно, так и теперь – на оплату гостиничного номера «люкс» и на жизнь, которую, мне казалось, должен вести такой артист, каким я начинал становиться.

И только позже, когда мои гонорары стали расти с каждым днем, я смог дать возможность моей семье жить в достатке. Не роскошествуя, но вполне достойно.


Однако вернемся к Бермудесу.

Туда, где мы его оставили.

Дон Франсиско Бермудес позвонил мне впервые, уже не помню точно, в академию или домой. Впервые не я к шефу, а шеф ко мне. Причиной подобной перемены, хотя я еще не был в курсе всех дел, стала проблема, возникшая между Бермудесом и Луисом Тором. Очевидно, – чего ни Гордильо, ни я не могли в тот момент даже заподозрить, – Тор потребовал, чтобы я выступал исключительно в его залах. Поэтому Бермудес попросил нас с Пако как можно скорее прийти к нему. И мы пошли. Абсолютно не догадываясь зачем. Но более чем заинтригованные.

Тут необходимо пояснить целый ряд фактов и обстоятельств, прежде чем перейти к разборкам между Бермудесом и мною. Ну, и Пако – как моим официальным представителем.

Начнем с того, что Бермудес и Тор уже очень давно общались друг с другом. И прекрасно ладили – иногда даже проводили за игрой в карты целые ночи напролет, – и первый пользовался всеми залами, принадлежащими второму. Всеми. Ну, или почти всеми.

В Мадриде, в сфере продюсирования, Бермудес был хозяином. Непосвященным в тайны мира шоу-бизнеса той эпохи будет очень сложно оценить власть, которую это обстоятельство давало в руки как одного, так и второго: ничто, буквально никакое мало-мальски значительное событие не могло пройти мимо них, они были не просто в курсе всего, но сами стояли у руля.

Бермудес занимался вопросами подписания и расторжения контрактов, однако все, что касалось залов, было в ведении Луиса Тора – и это была настоящая империя. Для примера: «Вилья Романа», один из мифов эпохи, была его собственностью. И для того, чтобы этот пример был завершенным: туда Бермудес привозил Жюльет Греко, Марлен Дитрих и всех своих артистов.

Разумеется, я мечтал о «Вилье Романа» и «Парилье Дель Рекс»!

Но, в порядке исключения, «Парилья дель Рекс», где в те дни выступала Далида, и где бывали также Сильви Вартан, Жильбер Беко, Доменико Модуньо и другие звезды той же величины, не была собственностью Тора. Повторяю, одно из очень немногих престижных мест, над которым Луис не имел ни малейшего контроля, была «Парилья дель Рекс».

Я, естественно, хотел петь именно там. Более того, взор мой был просто прикован к этому месту. Оно предназначалось для осенне-зимнего сезона, тогда как «Павильон» и «Флорида Парк» – для летнего. Речь шла об очень небольшом зале, но туда стекался «весь Мадрид», самые сливки общества. Необходимо было лишь переступить порог, все остальное, как говорится, само приложится. Для меня ни время, ни сезон не имели никакого значения. В «Вилья Романа» я был бы по-настоящему счастлив. Тор был бы доволен, поскольку это его зал, а Бермудесу не пришлось бы ломать голову.

Но не тут-то было.

Теперь вернемся к тому весьма извилистому разговору, который состоялся между Бермудесом и вашим покорным слугой. Все началось с того, что Бермудес сказал мне в своем кабинете: «Послушай, малыш, не будем заблуждаться. Тебе повезло куда больше, чем я предполагал. У тебя есть великолепный Луис Тор. Ты можешь просить у него все, что пожелаешь. И сверх того, его личный самолет в свое полное распоряжение». (Нет нужды говорить о том, что в то время личные самолеты в Испании можно было пересчитать по пальцам одной руки, и четыре пальца еще остались бы.) После драматической паузы, предназначенной для того, чтобы оценить эффект, произведенный на нас с Пако Гордильо упоминанием о «личном самолете», Бермудес перешел к делу: «Он отвезет тебя в любое место, в какое ты только пожелаешь... Вся Испания перед тобой открыта... Но сперва... Сперва ты должен отработать Йоркский клуб». Я, естественно, ни минуты не колеблясь, ответил ему, что об этом не может быть и речи.

Я говорю «естественно», потому что, надеюсь, читатель не забыл, как я сказал в свое время Тони Лоуренсу, янки из «Галеры», – еще даже до победы в Бенидорме, – что у меня нет желания выступать в таких местах. В данном случае мы даже не обменялись привычным взглядом с Пако. Если еще до Бенидорма «Йорк» казался нам совершенно неподходящим местом для моей карьеры, как я ее себе представлял, то после победы на фестивале это показалось мне и вовсе смешным. И я снова, как и Лоуренсу, ответил: «Нет!» Всего три буквы – ни добавить, ни убавить. Категорическое «нет». Разница лишь в том, что теперь я сказал об этом самому Шефу. Я отказал не импресарио второго плана, каким был Лоуренс, а в ответ на просьбу самого Бермудеса. По тем временам это выглядело, как если бы неизвестный футболист отказался играть в основном составе команды «Реал Мадрид» и сказал бы это прямо в лицо дону Сантьяго Бернабеу. Хотя Пако Гордильо был очень деликатным:

– Сеньор Бермудес, мы это уже обсуждали: Рафаэль не будет выступать в Йоркском клубе. По крайней мере, при данных обстоятельствах.

Бермудес, с присущей ему способностью к переговорам, отошел от Пако и достаточно раздраженно обратился непосредственно ко мне:

– Ну, хорошо, малыш, тебе что, трудно отработать в Йоркском клубе несколько дней? Порадуешь Луиса Тора, меня порадуешь, и я обещаю тебе, что твоя карьера на этом не закончится. Согласен?

Поскольку Бермудес обращался ко мне, то я и ответил:

– Нет, и еще раз нет! Если я буду петь в Йоркском клубе, то навсегда себя в нем и похороню.

Во время этого разговора Пако Гордильо всячески меня поддерживал. У него было больше опыта в подобных переговорах. Или язык был лучше подвешен. Но в любом случае, он говорил лишь то, что мы с ним решили заранее. Мы были, как близнецы. Идеальное сочетание: он и я. Во всяком случае, именно так нам тогда казалось. Хотя в этой стычке с Бермудесом слово взял я. Помимо всего прочего еще и потому, что это переставало быть чисто профессиональной темой. Речь шла о моей жизни. Не только как артиста, но и просто как человека. О личности. Я не от контракта отказывался. Я говорил о том, какой будет моя жизнь.

Но вернемся к Бермудесу. В конце концов его раздражение стало очень заметным, и не только из-за тона его разговора, но и благодаря частоте и интенсивности подергивания плеча и фирменному: «Не утомляй, не утомляй!» И вдруг он ударил кулаком по своему впечатляющих размеров столу и крикнул мне:

– Рафаэль, не будь идиотом! Не будь теленком!

Но... чем громче на меня кричат, тем больше я сопротивляюсь! И поэтому снова говорю ему – нет! Так, как будто ничего и не происходит. Внешне очень спокойно, хотя внутри... Вряд ли кто-нибудь смог бы остаться спокойным, отказывая в чем-то дону Франсиско Бермудесу.

– Послушайте, сеньор Бермудес, может быть, я вам и кажусь идиотом. Хотя это довольно спорный вопрос... Да, я действительно молод – это по поводу вашего «теленка». И, тем не менее, я снова говорю вам, НЕТ! Ни под каким видом.

Бермудес уже не говорил, он орал:

– А я говорю, ДА, и лучше бы тебе прислушаться к этому, если у тебя хоть что-то есть в голове!

«Да», «Нет», «Да», «Нет». Как в теннисе: мяч туда, мяч обратно.

Вдруг я посмотрел на Пако и прочитал в его взгляде то же самое, что мне и самому уже пришло в голову. Уверенным жестом я передал ему инициативу. На этот раз говорил менеджер, а артист смотрел в другую сторону, словно это его и не касалось. Отлично войдя в роль, Пако сказал:

– Ладно, ладно, он споет. Но для начала нам есть, о чем поговорить. Я уверен, что мы договоримся.

Не помню, упоминал ли я о том, что на стене, за спиной у Бермудеса, среди прочих современных звезд висел, словно председательствуя в кабинете, огромный постер Чунги. Услышав слово «договоримся», мне показалось, Бермудес изобразил на лице некое подобие улыбки победителя. Одновременно, откинувшись на спинку кресла, он скрестил руки за головой, обхватив ладонями затылок, локтями вверх, и посмотрел в потолок. Он выглядел таким самоуверенным, что я едва смог удержаться от смеха. Очень медленно, почти по слогам, он спросил:

– О чем говорить, а? Ну, давай. Я весь внимание.

Тогда я, перехватив инициативу и указывая пальцем на фотографию Чунги, чтобы ни у кого не возникло ни малейших сомнений, сказал Бермудесу, положившись на удачу:

– Ладно, я буду петь в Йоркском клубе... Но только после того, как она потанцует там несколько дней. Сначала танцует она, потом выступаю я.

Бермудес, в какой-то прямо-таки эпической ярости, повернулся к нам:

– Что, черт побери, это значит – «после того, как она станцует»! Ты вообще знаешь, кто такая Чунга в Испании! Ты еще будешь указывать, где и когда ей танцевать? Ты соображаешь, что говоришь?!

– Да, конечно. Именно поэтому и предлагаю, чтобы она провела несколько дней в «Йорке», а потом туда пойду я. Говоря начистоту, Чунга даст Йоркскому клубу приличную репутацию, которой ему сильно не хватает, и сразу же после этого я там спою.

Все это я высказал Бермудесу, не отводя глаз от портрета Чунги.

По тому, как позеленело лицо шефа и как он вскочил, словно ему в зад впилась кнопка, мы поняли, до какой степени мы его достали. Мы наступили на больную мозоль, открыв тем самым ящик Пандоры.

– Пошел вон к чертовой матери, и не возвращайся, а то вылетишь отсюда, придурок!

М-да... «Можно сказать это громче, но яснее...» Яснее не скажешь!

В тот момент желания уступать у него явно не было.

Бермудес – прекрасный человек. Но упрямее осла, почти такой же, как я. Этот человек тверд, как камни Эскориала. Он никому не давал вить из себя веревки.

Но было совершенно очевидно, что правы мы, а не он, – с нашей точки зрения, разумеется.

Начнем с того, что Бермудес никогда не видел меня «в деле». До сих пор у него не возникало такого желания. Все, что он знал обо мне, было на уровне слухов. Луис Тор ему обо мне рассказывал. И многие другие. Все, более-менее, сводилось к одному:  «Послушай, Бермудес, это же тот парень, имя которого пишут через "ph" – Рафаэль. Малыш. Неужели и правда не знаешь?»

Я к тому времени уже записал четыре диска. Обо мне уже говорили. По радио звучали многие мои песни. Бермудесу уже все уши прожужжали рассказами обо мне:

– Этот малыш, Рафаэль, – он, что, твой?

– Да.

– В добрый час, Бермудес! Это – бомба.

– Да ну? – притворялся он... и снова упрямо, категорически отказывался смотреть меня на сцене.

И Хавьер Мир или Рауль Перния только руками разводили. Они все буквально прогрызали плешь Пако Бермудесу. «Послушай, я куплю его у тебя. Сколько ты за него хочешь? Я куплю его у тебя следующим летом, для «Жемчужины» в Сан-Себастьяне. Сколько ты хочешь? Пятьдесят тысяч ежедневно? Я куплю его у тебя, а все что сверху, то мое», – твердили все импресарио. Мир и Перния, как я узнал впоследствии, так упорно его доставали, что даже поругались с ним.

– Пако, старик! Что у тебя за отношение к этому парню? Ты что, слепой?

Но Бермудес оставался не только слепым, но и глухим.

– Я его никогда не слышал. Меня он совершенно не интересует. Через год он будет уже никем!

Это Бермудес заявлял Пако Гордильо всякий раз, когда представлялась такая возможность. Тем не менее, Пако, который не замолкал даже под водой, всякий раз отвечал ему:

– Вы сами-то хоть верите в то, что через год о нем и не вспомнят?

В конце концов Бермудес пробурчал свое неизменное: «Не утомляй, отвяжись!», – и... сам от него отвязался.

Иногда, хотя Бермудес позднее уверял, что делал это ненамеренно, он мог быть жестоким. Например, в тот день, когда он заставил меня прийти к себе в офис, дав тем самым какую-то надежду, а увидев меня, сказал:

– Ну, ты хорошенько подумал?

В тот момент я готов был его ударить. Я ограничился скупым:

– Тут не о чем думать. Вы ради этого меня позвали?

– Ну, в общем, да. Но раз уж ты здесь, то я скажу тебе то, что когда-нибудь ты должен будешь услышать: послушай, малыш, ты заблуждаешься. В этой стране все, что не является волнительным бюстом – ничто! Ничто, ты понимаешь, малыш?! Пара хороших грудей – вот что зажигает!

Я же, вопреки ожиданиям Бермудеса, не растерялся и ответил:

– Да нет, ну что вы, об этом не может быть и речи. По правде говоря, что касается «волнительного бюста», то это, пожалуй, единственное, на что я не претендую. Видите ли... Ну что я могу сказать... В этом я уж точно не конкурент. Тут у меня никаких шансов, это же совершенно очевидно. Разве нет?

А Бермудес невозмутимо:

– То-то и оно, парень. Посмотрим, усвоишь ли ты это с первого раза. Так что не утомляй!

Неуступчивость и упрямство этого человека приводили меня в отчаяние. Как и все ушаты холодной воды, вылитые им на меня! Это заставляло беспрестанно задаваться тысячей вопросов и предположений: «Ну если мои выступления сводили людей с ума... И если я собираю каждый день полные залы, целые толпы народу... Ну почему же этот человек закрывает передо мной двери таким бесцеремонным образом? Почему?!»

К этому времени я подписал уже второй контракт на выступления в Хихоне в зимний сезон, в зале «Акапулько», который располагался в отеле «Эрнан Кортес». Контракт довольно длительный, почти на месяц, хотя, правды ради, следует сказать, что он был не очень прибыльным. Кроме того, из своего гонорара я должен был платить Мануэлю Алехандро и оплачивать наше проживание. Маноло мне аккомпанировал на пианино.

Вот так, рука об руку, лицом к публике мы с каждым днем добивались все большего успеха.

В отеле «Эрнан Кортес» мы снимали номер «люкс» и обедали в ресторане, что влетало нам в хорошую копеечку, в результате я выехал из него без единого дуро в кармане.

Ну, почти (я всегда чуточку преувеличиваю).

К тому же, Пако Гордильо вынудил меня купить автомобиль. Ну, или, по крайней мере, изрядно на меня надавил. Пользуясь тем, что слишком хорошо меня знал, он затрагивал мои самые чувствительные струны, то и дело заводя одну и ту же песню: «Купи машину. Для твоей карьеры тебе сейчас необходим свой личный автомобиль. Малыш, это ясно, как божий день. Забудь о такси! Артисту твоего уровня это уже не подходит! Как только мы начнем выступления, ты должен ездить только на своей машине. Нельзя, чтобы тебя видели выходящим из такси у входа в театр с твоим именем во весь фасад. И потом, я все улажу сам. Ты мне только скажи "годится", и машина твоя. А деньги не проблема. Ты можешь взять ее в кредит».

Он повторял мне это, почти слово в слово, тысячу и один раз. И, наконец, мы остановились, он на «Dauphine», я на «Gordini». А может быть, наоборот. В конце концов, все они были одинаковые. Только чтобы не слушать эту его «шарманку», я купил машину. Да я бы и целый завод купил, лишь бы больше его не слушать.

С каждым днем Пако обрастал все новыми связями. Помню, во время перепалки с Бермудесом он подбадривал меня:

– Послушай, раз Бермудес себя ведет таким неподобающим образом, я тебя отсюда заберу. Тоже мне проблема! Поедем в другое место, там будет спокойно. Не вздумай переживать!

Тем временем, импресарио из Хихона позвонил Раулю Перния, чтобы сказать ему примерно следующее: «Ну и ну, из-за этого парня здесь такое началось: буквально ни днем, ни ночью не прекращаются боевые действия! Мне пришлось увеличить число выступлений и сделать по воскресеньям одно вечернее – для молодежи и еще ночное – для взрослой публики. Это очень выносливый малый и мощный артист. Он на своих выступлениях такое творит, что держит публику в напряжении от начала и до конца концерта! Три часа на сцене пашет – и хоть бы что, словно ничего и не делал!»

По правде сказать, Хихон мне очень помог, очень. Как бы там ни было, но силы, особенно в те самые трудные, первые дни, я черпал у своей публики. Когда видишь публику, которая полностью тебе отдается, а ты не можешь ответить тем же, и даже с большей отдачей, это может означать только одно: ты – не артист! Публика очень хорошо чувствует, когда перед ней – артист. И артист должен уметь соответствовать публике.

Именно тогда появилась очень хорошая критическая статья, В которой буквально было сказано следующее: «Вчера вечером мы видели Рафаэля. Поистине, этот голос – как жар разгорающегося пламени!»

Все это было прекрасно, но моей навязчивой идеей по-прежнему был Бермудес. Его упрямство, не желающее признавать и видеть очевидное.

Я не мог забыть тот первый разговор в его кабинете, когда я сказал ему прямо в лицо, что не буду петь в Йоркском клубе. Не то чтобы я раскаивался, нет! Я оставался при своем мнении. Но... В моих ушах гремели и эхом отдавались сказанные им тогда слова: «Через год ты уже будешь никем».

После моего возвращения из Хихона Бермудес снова позвонил мне. И снова та же история. Сперва отказался я. Потом отказался Пако. Потом Пако еще раз – от моего имени. Словом, мы с Пако опять наотрез отказались от Йоркского клуба!

И тогда Бермудес снова стал в позу:

– Ну что же, тогда ты подохнешь с голоду, придурок!

Всем известно, что в «репертуаре» Бермудеса огромное множество таких «изящных» выражений. Но со мной, как говорится, – нашла коса на камень!

– Не думаю.

– Тем хуже для тебя. Здесь, если хочешь чего-то добиться, ты должен делать то, что я хочу! Если нет, то к чертовой матери! Ты для меня не существуешь! Ты понял?! И подыхай с голоду!

Его слова меня только подстегнули, и я выпалил в лицо этому великому человеку одну из своих незыблемых истин, которыми я руководствуюсь и по сей день в своей жизни:

– Отлично. Если вам так угодно, пусть я умру от голода, но зато – счастливым! Вам понятно? Счастливым и довольным собой!

– Скатертью дорога! Нам больше не о чем говорить!

– Не знаю, какого черта вы мне все время звоните! И оставьте свои оскорбления при себе! – Последнее слово осталось за мной. В жизни не хлопал дверью с такой охотой и таким наслаждением.

И, гордясь своей победой, я пошел к себе домой.


## Глава XIII. «Йорк». «Рекс». Звёзды никогда не повторяются. Папа. Мой ангел-хранитель

Я сидел дома и ждал. Надеялся, что Бермудес снова мне позвонит. Никак не хотелось верить, что все так скверно закончится.

Но время шло, а звонка все не было. Впрочем, это только для меня ожидание показалось вечностью. На самом же деле не прошло и двух часов, как раздался звонок Бермудеса: «Приходи ко мне в офис. Немедленно. Нужно поговорить. Причем лично. Ну же! Я жду, так что давай, поторапливайся!»

Теперь уже я не понимал, как после столь плачевного финала нашей предыдущей встречи, уже через два часа Бермудес снова возжелал меня видеть. Да еще с таким нетерпением!

И вот я снова на проспекте Хосе Антонио, 62.

Что же такое могло случиться, что заставило Пако Бермудеса пойти на попятную? Или он позвал нас, чтобы окончательно дать от ворот поворот? А может, решил, что мне будет полезно прогуляться? Что, черт возьми, происходит?

Я узнал это лишь по прошествии времени. От самого Пако Бермудеса, из его собственных уст. Я рассказываю сейчас именно так, как он рассказал мне тогда.

Луис Тор уже давно наседал на Бермудеса по поводу клуба «Йорк». С каждым днем он все сильнее закручивал гайки. В то время как я – далекий от этих игр – не сдавался. Продолжал настаивать на своем условии, чтобы Чунга танцевала в клубе «Йорк» несколько дней непосредственно перед моим выступлением, иначе я не собирался петь в этом зале.

Мне кажется, что Бермудес – думаю, что сейчас я его хорошо изучил, – относится к категории людей, уверенных в том, что для того чтобы распоряжаться и командовать, никогда нельзя отступать. Уступишь один-единственный раз – и придется делать это еще не единожды. А может, и вообще постоянно. Как говорится, дай только палец, а там... ну и так далее.

Я в то время давал распоряжения только самому себе. И при этом полностью разделял позицию Бермудеса в отношении уступок. Это была моя жизнь, и я не мог уступать. Если бы я тогда пошел на попятную, то на моей карьере, в том виде, в каком я ее себе представлял, можно было бы поставить крест.

В определенном смысле, я думаю, что Бермудес, проявляя принципиальность, в конечном счете особо ничего не терял, поскольку хорошо знал свое дело. Для меня же, напротив, на кону стояло все.

Хитрый лис, Бермудес понял это и резко сменил тактику поведения. Но при этом решил создать видимость, что не только не пошел на попятную, а, напротив, настоял на своем.

И ему это вышло боком.

Как оказалось, в тот день Луис Тор позвонил ему буквально через несколько минут после нашего последнего разговора, завершившегося полным взаимным нежеланием сотрудничать, и просто-напросто приставил нож к горлу: «Или этот парнишка поет в "Йорке", или я лишаю тебя всех концертных залов».

Конечно же, это было серьезным заявлением.

Дальнейший ход событий я, как пазл, собрал из различных клочков информации.

Хитрюга Бермудес похоронил эту часть истории в себе, как в могиле.

Хорошо его зная, я могу только себе представить, чего ему стоило переступить через себя.

Судя по всему, он и сейчас старается убедить всех нас, кто находился тогда с ним рядом, в том, что идея пригласить Чунгу в «Йорк», чтобы отмыть хоть немного его репутацию, прежде чем я переступлю его порог и стану там петь, принадлежала Бермудесу лично. Ну-ну!

Каждый волен трактовать действительность на свой манер.

Лично я доверяю только правде. В противном случае молчу.

Итак, согласно официальной версии, Бермудес уговорил Чунгу выступать в клубе «Йорк». Уж не знаю, какие золотые горы он ей за это посулил.

Я шел к его офису с тузом в рукаве. Хотя в тот момент еще не имел об этом ни малейшего представления. Как, впрочем, и Пако. Ни один из нас не знал, что для Бермудеса на карту было поставлено все. И эта карта была у меня. Но, повторюсь, я об этом даже не догадывался. Пока что... поскольку у меня было некое предчувствие – а уж интуиция меня никогда не подводила, – на этой территории хозяином был я.

Мы зашли в офис. И Хавьер Мир, и Перния, которые здорово нам помогали и прекрасно знали Бермудеса, встретили нас ободряющими словами.

– Да он просто шелковый. Шелковый. Он, конечно, вида не показывает, но внутри у него все просто кипит от злости. Зато снаружи просто шелковый. Он только вид делает, что он хозяин ситуации. Так что вперед, и сразу бери быка за рога.

В кабинет шефа мы вошли, уже более-менее успокоившись, не в таком нервном напряжении, в каком мы были в машине, но, разумеется, с должным уважением.

Он впервые принял нас стоя, и даже извинился!

– Послушай, малыш, ты уж не держи на меня зла за тот разговор, я погорячился. Точнее говоря, вы меня просто вывели из себя. В общем, да, погорячился... Ну, и ты, малыш, что ты о себе возомнил? Думаешь, ты уже Беко?

Тут я его перебил:

– Я гораздо лучше Беко.

Я это сказал специально, чтобы позлить, раз уж по отношению ко мне так поступали несчетное количество раз.

Должен пояснить, что Жильбер Беко – один из величайших артистов Франции, а я лишь хотел посильнее уесть Бермудеса, ни с кем себя не сравнивая.

В тот самый момент я себя ни с кем не сравнивал. Вот еще!

Он сел, покачивая головой, все еще не веря собственным ушам, и указал нам на два кресла, стоявшие по другую сторону огромного стола, за которым он сидел, бормоча сквозь зубы (по крайней мере, мне так показалось):

– Ну да ладно, хватит, не говори глупостей. Садись... оба садитесь. Перестань паясничать! Лучше Беко! Опять за старое?

Он хотел этого, и он это получил:

– Разумеется! Вы же видите! – Тогда я обращался к нему на Вы, а потом говорил ему «папа», и всю жизнь был с ним на «ты». – Опять за старое. Потому что Вы меня оскорбляете, говоря, будто я возомнил себя тем или другим... Я – это я. И меня это обижает, потому что я лучше их всех... даже когда сплю. Вот так-то! Даже во сне! А уж если проснусь... Вот увидите!

Да уж, тут я явно переборщил.

Бермудес просто остолбенел.

Казалось, что ему перекрыли кислород. Он был просто ошеломлен наглецом, который осмеливается разговаривать таким тоном, будто он английский лорд.

Только заметив готовность Бермудеса стерпеть что угодно, я наконец понял, что что-то произошло. На его лице легко читалось, каких огромных усилий ему стоило сдерживать себя. И для этого должна была существовать ну очень важная причина – иначе он давно уже послал бы меня ко всем чертям, окончательно и бесповоротно.

Однако он не только этого не сделал, но и, судя по усилиям, предпринимаемым для того, чтобы сдержаться, не собирался этого делать. Пока что...

Мне показалось, что Мари Кармен, секретарша Бермудеса и мой ангел-хранитель, ободряюще мне подмигнула.

Ах, мой ангел-хранитель!

Не могу не воспользоваться возможностью, прежде чем покину этот мир, отдать дань уважения Мари Кармен, которую она, несомненно, заслуживает, посвятив ей несколько строк в моей истории.

Она сыграла огромную роль в моей карьере. Это она выбивала мне контракты и, пользуясь отсутствием Бермудеса, сама принимала решения.

И в такие моменты контракты просто сыпались на меня. Всякий раз, когда Бермудес куда-то уезжал, у меня сразу появлялось двести контрактов!

Все это я, пожалуй, слегка преувеличил, но совсем чуть-чуть. Ну, так, к слову.

Дело в том, что она их просто для меня выбивала. Она обзванивала всех примерно в таком духе: «Беко? Нет, он занят. Но у меня для тебя есть кое-кто гораздо лучше. Даже сравнивать нечего!»

И ей отвечали: «Ну ладно, тогда присылай его ко мне».

И я шел туда, показывал себя с самой лучшей стороны, и про меня начали говорить. Мари Кармен нашла мне множество контактов. Как и Перния, и Мир.

Когда Бермудес возвращался из своих поездок и спрашивал:

– Ну что там у нас для Беко или Саши Дистеля? – она отважно отвечала:

– Один контракт, в Валенсии. А вот у Рафаэля их аж сорок!

– И как же так получилось? – удивлялся Бермудес.

– А, ну так просто его все зовут.

На самом же деле это Мари Кармен добывала для меня все эти контракты. Потому что ее знали все. И все знали, что она была правой рукой Бермудеса.

Эх, надо было ее видеть и слышать. С телефонной трубкой в руке она была восхитительна. «Послушай-ка, Сутанито, что у тебя сейчас есть? Ах, да, празднование... Ну, так тебе просто повезло, потому что Рафаэль каким-то чудом в этот день не занят. И он всем понравится, вот увидишь! Ты еще позвонишь мне назавтра, чтобы сказать за него спасибо. Всё, больше ничего не скажу!»

И всегда я имел огромный успех, только и слышалось: ах, этот Рафаэль, и кто тебя только выпестовал. Другие двое – Мир и Перния – тоже изрядно со мной возились, пристраивая петь в самые лучшие места. И я выступал по всей Испании. Однако Бермудес не сдавался.

Ну а теперь, после этого небольшого отступления, посвященного великолепной Мари Кармен (она, несомненно, заслуживает большего, но словами все равно всего не выразишь), отступления, которое призвано было еще больше возбудить интерес к развязке «дела Бермудеса», возвратимся, наконец, в кабинет шефа, как раз в тот момент, когда моя тирада буквально вышибла у него почву из-под ног. Находясь в состоянии шока, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы сдержаться и не выложить мне все, что он обо мне думает, в особенности по поводу моего очевидного бахвальства насчет того, что я, даже спящий, лучше Беко, Бермудес перешел к делу:

– Итак. У меня есть одна серьезная проблема, которую ты можешь решить. Я умею быть благодарным, и я тебе это докажу. Ты сам знаешь, как: у тебя не будет ни дня без работы, с большой перспективой на будущее. Но... ты должен выступить в клубе «Йорк».

Мы с Пако были просто ошеломлены выдержкой, хладнокровием Бермудеса и его умением выходить из сложных ситуаций. Можно было подумать, будто мы говорим на эту тему впервые, и все, что произошло раньше, нам примерещилось. Да уж, Бермудес действительно был мастером своего дела.

Пока мы приходили в себя, пораженные его выдержкой, Бермудес продолжил, да так, что получалось, будто это была его идея, а не мое условие:

– Сначала, естественно, выступит Чунга. Да-да, Чунга, я сказал! Она дебютирует в «Йорке» прямо в эту пятницу... Танцует там несколько дней, потом выйдешь ты. Договорились?

Вот тогда-то настал и мой черед удивить его:

– Договорились... но есть еще кое-что.

– Как это, есть кое-что еще! Что еще, черт подери?! Как может быть что-то еще?

Да, было кое-что еще. Я вдруг с полной уверенностью почувствовал, что это был тот самый момент, когда мне необходимо пойти ва-банк. Что у меня может не оказаться другой возможности совершить гигантский прорыв в моей карьере. По тому, как развивались события в тот момент, моя самая заветная мечта начала мне казаться более чем осуществимой.

И, подмигнув Пако Гордильо, я спокойно сказал, как будто речь шла о чем-то уже решенном:

– Сразу после выступления в клубе «Йорк»... сразу же после этого, немедленно... я дебютирую в «Парилья дель Рекс».

Как я уже говорил, в те дни там выступала Далида. Бермудес никак не мог поверить своим ушам. И вообще тому, что происходило.

Но он понял, что придется уступить. И не один раз, а много. А он не привык идти на уступки.

– Это уже шантаж! – воскликнул он. – Самый настоящий шантаж!

Но битва была уже выиграна.

– Вот такие дела, – насколько я помню, был мой ответ.

У Бермудеса уже не было ни малейшего желания сражаться.

– Ладно... Ладно. Но учтите: вы злоупотребляете моей доброй волей.

При всем при этом Франсиско Бермудес так и не видел меня в деле. Ни единого раза!


Я дебютировал в клубе «Йорк» на следующий день после того, как свои выступления там завершила Чунга.

Мы готовились к этому, как к «великому событию». Сделали красивые приглашения и разослали их самым, на тот момент, важным представителям общественной жизни Мадрида. Среди них была Кайетана Альба, которой я послал мой первый диск. Именно она стала обладательницей самого первого диска с дарственной надписью от Рафаэля. С тех пор мы очень симпатизируем друг другу, и герцогиня де Альба навсегда стала одной из моих самых ярых защитниц.

Помимо Кайетаны – будто бы одного этого мало – на моем дебюте в «Йорке» собралось много-много важных персон.

Нельзя сказать, что там собрался «весь Мадрид», но публика была довольно изысканная. Люди, которые до этого ни разу в жизни даже не заходили в клуб «Йорк». Им в голову не приходило бывать там до моего дебютного выступления, не пошли бы они туда и после. По крайней мере, я о таком не знаю. Но предшествовавшие выступления Чунги очень поспособствовали их приходу, и нам об этом рассказывали.

А между тем, Луис Тор весь светился от радости и всем, кто мог его слышать, без умолку повторял: «Этот мальчик – настоящий неотшлифованный алмаз!»

Мой репертуар был прежним: песни из Бенидорма и те, которые мне написал и продолжал писать Маноло Алехандро. Песня «Inmensidad» произвела на публику непередаваемое впечатление. Она стала кульминацией моего выступления.

Меня снова пригласили на телевидение. Но на этот раз я не пел, а показывали публику, пришедшую на мой дебют, и известных людей, делившихся своими впечатлениями на выходе. Я очень хорошо запомнил слова Кеты Клавер, которая на тот момент была полноправной хозяйкой испанского музыкального ревю с Аной Марией и другими: «Какой там Синатра, какой Пол Анка! Да о ком вообще можно говорить! Рядом с этим сеньором и поставить-то некого. Остальные должны просто помалкивать».

Или та же Конча Веласко: «Я в своей жизни не видела ничего подобного». Что-то вроде этого она говорит обо мне и сейчас: «На его концерт стоит идти хотя бы уже для того, чтобы увидеть, как он двигается. Ну, как он двигается по сцене! Можно подумать, что он на ней родился и прожил всю свою жизнь!»

И так далее, в том же духе. Успех был шумный.

Однако сеньор Бермудес, кабинет которого, между прочим, находился в том же здании, нижние этажи которого занимал клуб «Йорк», держался так, словно и не знал о моем дебюте. Сеньор Бермудес не спустился в клуб в день моей премьеры. И в последующие дни тоже.

Он вообще не торопился это сделать.

Если б не мое золотое сердце, я бы уже утопил его в Мансанаресе, привязав камень на шею.

Я пел только днем, поскольку по вечерам там проходили другого рода шоу. В общем, каждый день очередь из желающих увидеть и услышать меня опутывала квартал, в котором находился клуб.

Те, кто не смог войти, оставались стоять посреди улицы.

Бермудес так и не спускался посмотреть на меня.

Пока однажды Хавьер Мир, не сдержавшись, не сказал ему:

– Послушай, Пако, послезавтра Рафаэль заканчивает выступать. Это нехорошо, что ты отказываешься посмотреть его. Мальчик так хочет, чтобы ты пришел; просто трудно поверить, что тебе приходится об этом говорить. Как можно подписывать контракт с тем, кого ты ни разу не видел в деле! Черт возьми, Пако! Это просто несерьезно!

А Бермудес, прикидываясь дурачком, отвечал:

– Ничего, мне многие говорили, что мальчик хорош. Ну, может, слегка манерный...

Хавьер Мир на это:

– Он как истинный андалузец много жестикулирует... Ну, это его стиль... Но уж если ты собрался выпустить его в «Парилья дель Рекс», то как минимум должен спуститься и посмотреть на него.

Это подействовало.

И Бермудес спустился.

Наверное, у него челюсть отвисла от удивления. Когда он увидел, с каким восхищением публика меня принимала, он, должно быть, подумал: «Что, черт возьми, происходит с этими людьми?»

Уверен, что такое ему не могло и присниться.

Стоило лишь объявить мое имя, и зал просто взрывался аплодисментами.

Когда Бермудес увидел, что публика буквально сходит с ума, он поспешил укрыться в кулисах. «Среди ящиков», как у нас говорят.

Во время одного из моих уходов со сцены – если не ошибаюсь, после исполнения песни «Inmensidad», – я пытался его найти. Зрители все это время аплодировали, не жалея рук, и как безумные орали «браво».

Тогда он, как истинный импресарио, внезапно остановил меня, схватив за плечо, и, не вдаваясь в лишние сантименты, буркнул:

– Иди и спой еще что-нибудь.

Я повернулся – всю жизнь я вел себя дерзко, поскольку всегда был в себе уверен, но тут, ко всему прочему, у меня еще были и свои особые счеты с Бермудесом, – и спокойно, взвешивая каждое слово, сказал:

– Звёзды никогда не повторяются.

Я ушел в свою артистическую, надел джинсы и свитер с высоким воротником. На дворе стоял октябрь, и было уже довольно прохладно. Пока я переодевался, публика продолжала аплодировать и кричать «браво».

Бермудес просто окаменел от всего этого. Я еще раз прошел мимо него, уже в обычной одежде, и он спросил меня удивленно:

– Ну и что ты теперь собираешься делать?

– Что делать? Выйти на поклон, – ответил я.

Я вышел, поклонился, и со словами «Прощайте, всего хорошего» покинул клуб «Йорк».

Онемевший и остолбеневший от изумления Бермудес, словно парализованный, остался стоять. Совершенно как мраморное изваяние.

Потом, спустя время, он рассказал мне, захлебываясь от смеха, что единственное, что он был в состоянии делать, так это в трансе повторять про себя: «Ну ничего себе! Кем он, черт побери, себя возомнил?»

Прошло время, прежде чем я снова заговорил с Пако Бермудесом о выступлениях на бис. Ну и посмеялись же мы тогда.

Для Бермудеса моя реакция в тот вечер в клубе «Йорк» была не чем иным, как проявлением заносчивости со стороны мальчишки, страдающего звездной болезнью. Однако это было далеко не так.

Сама идея «бисов» как таковая, в общепринятом смысле, чужда моему принципу общения с публикой.

Попытаюсь объяснить.

Я даю сольник, концерт (назовите это, как хотите) и довожу его до кульминации. А кульминация – венец всему.

«Бисы», которые тем, кто меня не знает, могут показаться таковыми, на самом деле ими не являются. Они с самого начала запланированы у меня в голове. Они включены в «мою» программу. Составляют ее неотъемлемую часть. После я могу выйти на поклон хоть пятьсот, хоть тысячу раз – ну, преувеличиваю, конечно, – но петь больше не стану. Программа – исчерпана.

И это не тщеславие и не заносчивость. Ни в коей мере. Просто большего я дать не могу... Потому что внутри ничего не осталось. Я выложился до донышка.

Думаю, что я очень порядочен по отношению к публике. В каждом выступлении – не важно где – я отдаю всего себя. Когда я пою, то полностью себя опустошаю. Это еще одна константа моей артистической жизни – возможно, даже самая главная. Выходя на сцену, я полностью выкладываюсь, не жалея себя. И сейчас – точно так же, как и в самом начале моей карьеры. Наверное, у меня это на лице написано, потому что публика, похоже, знает это еще до начала концерта.

Когда меня сейчас спрашивают, что я чувствую, когда публика встречает меня стоя, мне сложно ответить на этот вопрос. Всё и ничего одновременно. Мне это льстит, как любому артисту, но в то же время я не считаю, что при этом следует прыгать от радости. Не знаю, как это получше объяснить. Мне не хотелось бы переоценивать себя. Но излишне скромничать, мне кажется, тоже было бы нечестно перед самим собой. Любая публика встает только тогда, когда видит, слышит или чувствует то, что заставляет ее подняться.

Каждый раз, когда это со мной происходит, – а происходит это, должен признаться, довольно часто, – я думаю, что это своего рода выражение уважения ко мне за то, что на сцене я оставляю свою душу. Я отдаю своей публике всего себя, ничего не пряча и не оставляя про запас. Я отдаю им все, что у меня есть, а они взамен дарят мне свое восхищение. Конечно же, меня это трогает, и даже очень! Но это константа моей жизни. На сцене в одиночку я делаю свою работу. Все остальные по другую ее сторону – аплодируют. Это своего рода обмен. Я полностью выкладываюсь как артист, а они полностью выкладываются как публика. Для меня это как возрождение. Я выхожу на сцену как в последний раз. Я знаю, что сделаю все, что смогу, и знаю, что я умею это делать, ибо в этом заключается смысл моей жизни. Я становлюсь самим собой в тот самый момент, когда ступаю на сцену и на меня падает луч первого прожектора. Все то, что происходит после, – это часть старой и неизменной церемонии, когда энергетика идет со сцены в зал, из зала – на сцену, и так до тех пор, пока артист не отдаст себя до конца. Публика благодарит лишь за то, что получает. И секрет триумфа заключается как раз в энтузиазме, с которым выражается эта благодарность. Я настаиваю, что выхожу на сцену как в последний раз, зная шаг за шагом, что и как должен делать.

Возможно, именно эта убежденность придает мне уверенности всякий раз, когда я выхожу на сцену. Хотя, если быть до конца честным, то все написанное выше – это всего лишь слова. Взаимоотношения артиста и публики невозможно описать: этим надо жить.

Кстати, на эту тему есть очень показательная история.

О причинах, по которым мне еще в самом начале карьеры довелось выступать вместе с Жюльет Греко, я расскажу в свое время.

Разумеется, что она была главной звездой программы, а я был номер второй. Поэтому я начинал концерт, а она заканчивала. Было два представления.

Ну и переполох же я устроил в тот день. Перед вечерним представлением, когда я готовился выступать в первой части, мне сказали, чтобы я не беспокоился, поскольку Жюльет Греко решила выступить первой, а закрывать концерт буду я.

Эта умнейшая, обладающая огромным опытом женщина, известнейшая артистка, тем самым еще раз доказала, насколько справедливы, и даже более того, эти утверждения. Как сказали бы сейчас, у Греко была потрясающе развита интуиция.

Увидев, что своим дневным выступлением я просто свел с ума зал – как, впрочем, и всегда, – и предвидя, что вечером история повторится и, возможно, в еще большем масштабе, она решила выйти первой, спокойно спеть свои наиболее известные песни, получить порцию вполне ожидаемого успеха и оставить возможность мне, юному мальчишке, расшибаться на сцене в лепешку. Ведь я-то только начинал свою карьеру, и мне, как говорится, нужны были громкие успехи, в то время как у нее их уже и так было предостаточно, для этого ей и петь-то почти не нужно было. Она предпочла не повторять дневной опыт, когда ей пришлось выходить на сцену в то время, как в зале все еще звучали овации и крики «браво» в мой адрес, ибо я буквально вылез вон из кожи на сцене.

Впрочем, как я уже говорил, я и сегодня продолжаю отдавать на сцене всю свою душу и выкладываться до последнего. Так будет и завтра. И послезавтра. Я выхожу, чтобы покорить мир, потому что в этом весь смысл моей жизни как артиста. Сегодня. И завтра. А завтра – в еще большей степени. Завтра, да будет благословенно это завтра, которое позволит мне снова начинать с нуля, каждый день на протяжении всей моей жизни!

Каждый мой новый концерт – это вызов.

То, что было вчера, – всегда можно улучшить. Нет целей – есть только завтра.

Возвращаясь к незаконченной теме о выступлениях на бис: я тысячу раз могу выходить на поклон, но когда я уже на пределе своих сил, я даю оркестру знак подняться – и на этом заканчиваю. В этом смысле моя публика ко мне очень благосклонна: они знают, что «всё» значит «всё!». И понимают, что я просто физически не в состоянии больше извлечь из себя ни единой ноты. И тем не менее они, не покидая кресел, продолжают аплодировать. Но не потому, что хотят, чтобы я пел дальше – ибо знают, что я уже отдал им все, что мог, – а потому, что хотят, чтобы я продолжал выходить на поклон, пока аплодисментами они не поотбивают себе ладоши.

Трудно приходится, когда у меня два концерта, днем и вечером. Мне тогда едва хватает времени, чтобы, пока одни зрители покидают зал, а другие его заполняют, быстро принять душ (это когда удается...) и приготовиться к следующему выходу на сцену. Потому что я прихожу в свою артистическую весь мокрый, как мышь.

Иногда между двумя концертами у меня остается максимум полчаса: так как программа у меня обычно очень длинная, то конец одного выступления практически плавно перетекает в начало следующего. Должен признать, что один из главных моих недостатков – это продолжительность моих концертов.

Для моего второго «я» – рассудительного Рафаэля – слишком большая продолжительность концертов это больше чем самоотдача, это недостаток Рафаэля-артиста, негативно сказывающийся на здоровье, к которому Рафаэль-человек относится с большой заботой, а Рафаэль-артист – презрительно и свысока.

Эта давняя внутренняя война будет продолжаться до тех пор, пока Рафаэль-артист и Рафаэль-человек будут вынуждены терпеть друг друга.

И что же теперь делать? А ничего! Просто принять это как данность. Знать, что это так. И точка.

Завершив свои выступления в клубе «Йорк», я, как и договаривались, дебютировал в «Парилья дель Рекс».

Там меня ждал чрезвычайный успех. Я употребляю именно это слово – чрезвычайный, – а не какое-либо другое, поскольку мой успех в «Рексе» по своей природе отличался от успеха, например, в «Йорке». Да, он по-прежнему был значительным, но это был успех другого рода. В нем было... меньше энтузиазма. Хотя, наверное, это не лучший способ описать реакцию той публики. Тут дело не в больше–меньше, хуже–лучше. Просто публика, собиравшаяся обычно в «Парилья дель Рекс», была куда более сдержана в проявлении эмоций. Меньше возгласов, меньше криков «браво». Ну, или, по крайней мере, не таких громких.

Потому что эта публика была более изысканной, утонченной, более сдержанной и понимающей. В общем – не такой простой.

Ну, по крайней мере, так эти люди сами о себе думали. Речь шла о публике «более высокого уровня». Или просто мне казалось, что им это казалось... Мне так кажется. Ладно, хватит уже этих «кажется»!

На следующий день, едва закончив свое выступление в «Парилья дель Рекс», я буквально ворвался в офис Бермудеса. И поскольку я уже заходил туда, как к себе домой, то, никого не спрашивая, без стука, я зашел в кабинет к «папочке». (Он сам предложил обращаться к нему на «ты», и это, – уж не знаю почему, – мне очень понравилось и обрадовало. С тех пор я почему-то стал называть его «папи» – наверное, потому что в профессиональном плане он был для меня воплощением отца.)

– Привет, папи, ну что там у тебя для твоего?..

Я запнулся на полуслове, ибо Пако Бермудес, отчаянно жестикулируя, знаками заставлял меня защелкнуть клюв. Продолжая говорить по телефону, он указал мне на кресло, жестом предлагая сесть, и, закрыв рукой трубку, так чтобы собеседник не мог его слышать, сказал:

– Что у меня есть? У меня завал, настоящий завал. Луис Тор меня просто замучил. Я сейчас как раз с ним разговариваю. О тебе, кстати. Садись и подожди немного.

И он продолжил свой телефонный разговор.

Я, естественно, мог слышать лишь то, о чем говорилось на этом конце провода.

– Да, Луис, он как раз только что зашел... да, твой мальчик. Твой любимый мальчик как раз у меня... да-да, собственной персоной... Да-да, здесь, в моем кабинете... ну, конечно же, да... Он был великолепен... Как это, как я посмел! Я отправил его в «Рекс», потому что счел нужным... Да, знаю... Ах, ну да... ты бы его еще месячишко у себя подержал. – Речь шла о клубе «Йорк», который, в отличие от «Парилья дель Рекс», принадлежал Луису Тору. – Ну, нет... Да знаю я, что все твои дома – его дома. Но это тебе так кажется. Это ты так думаешь. – Даже до меня долетали вопли Тора, который все больше распалялся на другом конце провода. И вдруг Бермудес с такой силой стукнул кулаком по столу, что содрогнулась вся комната. – Нет, черт тебя побери, нет! Кажется, ты ничего не понимаешь, вот что плохо, Луис. В этом-то вся проблема, что Рафаэль не хочет у тебя выступать... Так что не ты мне нужен, а, наоборот, ты нуждаешься во мне. И точка, черт подери! Луис, Луис! Ты меня слышишь? – Бермудес, с телефонной трубкой в руке, как будто его удар хватил, мог только кричать: – Этот тип, черт бы его побрал! Он повесил трубку, представляешь!

Я ничего не понимал. Ну, или почти ничего. А то, что понимал, не очень-то мне нравилось.

После долгой тишины и его типичных нервных подергиваний плечом, Пако Бермудес заговорил. В его тоне слышались злость и обеспокоенность одновременно:

– У нас серьезная проблема, Рафаэль. Этот Луис припирает меня к стенке: или ты... или его концертные залы.

Я, естественно, ни за что на свете не хотел навредить Бермудесу, поэтому сказал ему:

– Если я могу тебе чем-нибудь помочь, то только скажи.

Но он уже принял решение – решение смелое, которое доказывает, что, несмотря ни на что, он уже сделал ставку на меня:

– Нет, тут все не так просто. Тебе ничего не надо делать. Ты... один лишь Бог знает, что из этого выйдет, но... я остаюсь с тобой!

(Разумеется, Тор и Бермудес разорвали свои коммерческие отношения. Полностью и окончательно.) Помню также, что он сказал мне:

– Ты мне как-то сказал в шутку...

– Я никогда ничего не говорю в шутку, – перебил я его.

Он продолжил:

– В общем, ты мне как-то сказал: «Не пройдет и года, как я поеду в "Олимпию"». Ну так вот, ты и вправду поедешь.

И я поехал.

Позже, но поехал.

Но еще раньше, в конце того нашего разговора, я сказал ему, наполовину в шутку, наполовину всерьез, указывая на плакаты, висевшие за его креслом в глубине кабинета:

– От этих трех – с Чунгой, Марлен и Пиаф – можешь потихоньку уже избавляться.

И он снял их.

И повесил мой. Там только я один. Я был на седьмом небе от счастья. Однако не все было так просто. Не знаю почему, но меня не покидало ощущение, что победу праздновать еще рано. Что все только-только начинается.

Тем не менее, впереди нас ждал Париж, хотя я еще не знал об этом.


## Глава XIV. Впервые в Париже

В Париже был испанский танцовщик, Вальдо, уже ушедший на пенсию, большой друг маэстро Гордильо; услышав один из моих дисков, он передал его владельцу фирмы звукозаписи «Барклай», Эдди Барклаю. Тот сразу же заинтересовался моим голосом. И так я ему, должно быть, понравился, или произвел на него впечатление, что он настоял на том, чтобы встретиться со мной.

Эдди Барклай хотел меня видеть!

Он поручил Вальдо найти меня, и тот связался с Гордильо.

Удача снова мне улыбнулась.

Улыбнулась так... относительно, потому что контракт с фирмой «Филипс» связывал меня по рукам и ногам на довольно длительный срок. Но, похоже, Барклая это не особо волновало.

В мире французской дискографии его фирма была самой весомой. Такие известные на тот момент имена как Шарль Азнавур, Жильбер Беко, Энрико Масиас, Жак Брель, Далида и многие другие были связаны именно с ним...

Сначала я подумал, что его интерес ко мне не сможет иметь каких-либо скорых последствий, прежде всего потому, что Эдди Барклай представлял для меня в тот момент, с точки зрения дискографии, мир, удаленный на миллионы километров. Я никак не мог переварить эту историю. Слишком велико было счастье, свалившееся на дом бедняка.

Поэтому несложно было представить мое огромное удивление, когда я узнал, что сеньор Барклай прислал два билета на самолет Мадрид-Париж для меня и маэстро Гордильо. И сам маэстро сказал, что будет сопровождать меня. Что, поскольку речь зашла о таком важном деле, он хотел бы быть рядом со мной, чтобы заниматься им лично. Это указывало на особую важность мероприятия, поскольку рядовыми делами маэстро обычно не занимался.

Сначала все мне казалось невероятным. Не могу сказать, что мечты воплотились в реальность, поскольку они даже не были в числе моих самых заветных мечтаний.

Одно дело иметь твердое желание как можно скорее, с благоволения судьбы, выступить в «Олимпии», и совсем другое, когда владелец «Барклай» присылает тебе билет на самолет для встречи с ним.

Не думаю, что я кому-то рассказал об этом, но перед поездкой я подумал, что прав был, сказав Лоуренсу об «Олимпии». Этого еще не случилось, но оно уже начало осуществляться. Это был лишь вопрос времени. Небольшого. Но вы же знаете мою нетерпеливость.

Мы прибыли в Париж, и Барклай пригласил нас пообедать.

Я произвел на него очень хорошее впечатление.

Он увидел во мне весьма положительного, очень приятного и открытого парня. К счастью, и в отличие от того кинопродюсера, о котором я вам говорил, он не нашел во мне ничего отталкивающего. Как раз наоборот.

Как я смог понять, Эдди Барклай увидел во мне человека жизнелюбивого и очень приятного в общении. С особым шармом, как говорят французы. Свежего парня. С улыбкой, которая производила очень хорошее впечатление. «У этого Рафаэля есть все для того, чтобы победить. Хватило бы и одной улыбки! А он еще так поет», – должно быть, подумал знаменитый сеньор Барклай.

Он не видел моих выступлений, однако мой голос ему нравился, и этого, в общем, было достаточно для записи диска. Но Барклаю, большому знатоку рынка дискографии, не хватало кое-чего еще – моей улыбки. Увидеть, как я улыбаюсь.

Обложка диска должна притягивать взгляд. У Эдди Барклая уже был мой голос. Для такого эксперта по маркетингу, как он, – это я осознаю сейчас благодаря всему моему опыту, но тогда это было чисто интуитивно, – оставалось связать все воедино.

После нашей парижской встречи он получил то, чего ему не хватало для осуществления идеи о продвижении диска, – мою улыбку.

Мою улыбку, чтобы поместить ее на обложке.

Я вернулся из Парижа, охваченный ожиданиями.

Однако надо мной, как и над маэстро Гордильо, тяжким грузом висел действующий контракт с компанией «Филипс».

И этот груз становился еще тяжелее оттого, что, несмотря на постоянные скандалы маэстро по поводу слабой рекламы моих песен, они и пальцем не пошевелили для того, чтобы что-то изменить.

Я все должен был делать сам.

Это еще одна из констант моей жизни. Я ничего не должен никому, ни одной звукозаписывающей компании, ни одному продюсеру.

Я должен был всего добиваться сам, чтобы показать им, во-первых, кто я, кем был, кем буду, и потом все остальное.

Мне никогда и никто не говорил: «Вот, малыш, в твоем полном распоряжении несколько миллионов для того, чтобы ты стал бомбой».

Нет. Я всегда должен был все добывать исключительно в поте лица своего.

Несмотря на все свое влияние и связи, престиж и постоянные перебранки с руководством фирмы грамзаписи, маэстро Гордильо не удавалось добиться того, чтобы «Филипс» сделала хотя бы шаг, или выложила хотя бы 5 песет на мою рекламу.

Ни моя победа на фестивале в Бенидорме, ни даже то, что я выпустил уже четыре диска, не заставило их пошевелиться. Они не делали ничего. Все должен был делать я сам. Я ходил на телевидение. Заходил к своим друзьям на радио. Надоедал им. В общем, ходил, куда только можно было. Все должен был делать сам. Если бы не это, то все было бы безрезультатно.

Маэстро Гордильо сокрушался. Я еще больше.

Единственным результатом этих многочисленных встреч и переговоров с маэстро Гордильо были любезные слова. Эти люди обещали мне златые горы и Луну с неба, но все это оставалось лишь пустыми обещаниями.

Такая ситуация заставляла искать выход и немало поспособствовала нашей поездке в Париж, куда меня пригласил Эдди Барклай. Как я уже сказал, мы выполнили его просьбу, и все для меня сложилось очень хорошо.

Мы абсолютно не скрывали от него создавшегося положения, и он попросил нас выслать ему копию контракта с «Филипс», поскольку хотел его тщательно изучить. Каков же был его интерес!

Контракт ему был послан, а мы, за свой счет, получили консультацию одного мадридского адвоката. Это был тогдашний шеф моего нынешнего адвоката и главный герой аферы, чуть не разрушившей мою карьеру, которая благодаря «усердию» легкомысленных владельцев «Филипса» в то время еще и не началась.

Результат консультации был очень обнадеживающим. Изучив документ, вышеупомянутый адвокат посоветовал нам разорвать контракт. Самое страшное, что могло произойти, по его словам, состояло в том, что в течение четырех или пяти лет Рафаэль должен был бы записывать для «Филипса» свои песни в качестве отступного. Кроме того, нас могли обязать выплатить определенную сумму за односторонний разрыв контракта.

В принципе, это были хорошие новости.

Кстати, впоследствии что-то очень похожее сей славный законник мне посоветовал вновь... и решение последовать его советам стоило мне в буквальном смысле миллионов и подвело под суд.

Моего адвоката звали Доротео Лопес Ройо, и каждый раз, когда я думаю, что в деле с «Филипс» мы были в шаге от того, чтобы внять его совету, меня бросает в дрожь. По счастью, в том случае до этого не дошло. Но лишь потому, что Барклай опередил нас и сделал то, что должен был сделать.

Сразу же было решено записываться у него. (У меня еще не было повода не доверять Лопесу Ройо, который, в конце концов, был руководителем одной из лучших адвокатских контор Испании, и, повторюсь, ни один из нас даже представить себе не мог того, что случится несколько лет спустя.)

Тогда нашу – и мою – историю стали писать другие, и я вернулся в Париж. На этот раз с Пако Гордильо.

Я возвратился в Париж, чтобы записывать для фирмы «Барклай» диск под названием «Tu conciencia», который имел большой успех. (Тогда я еще продолжал использовать сонорный кастильский «се». Не забывайте, что я тогда еще не бывал в моей родной Андалузии, и что говорить научился почти в самом центре испанской равнины, в Мадриде, на «нулевом километре» фактически. К примеру, я говорил «Мадрис». Я еще не произносил все через s[11] и говорил еще corazon, а не corason, как говорю уже долгое время.) Самой большой новостью, которую приготовил для нас Эдди Барклай, было то, что он, изучив контракт с «Филипс», решил рискнуть и просто-напросто выкупил его – ни много ни мало. Вот так все просто.

Да, именно так. Эдди Барклай настолько верил в меня, что выкупил мою свободу у «Филипс»! В это трудно было поверить, настолько это было замечательно.

Для такого юнца, как я, было просто невероятно, что сама фирма «Барклай» рассчитывала на меня и хотела поместить имя Рафаэль в одном ряду с такими именами, как Беко, Брель, Азнавур, Далида и другие... Рассчитывала настолько, что выкупила контракт у всемогущей «Филипс».

Больше не было никакого страха. Я был свободен. Мы с Пако вдвоем были в Париже, и у нас еще было много дней впереди.

Я эту эпоху не забуду никогда в жизни. В нее вместилось все мое отрочество, прожитое как во сне. Первый флирт с девушками, которые не говорили на моем языке, что, впрочем, не имело значения. Встречаться с девушкой, добиваться ее любви, потом бросать, чтобы подцепить другую. Выкраивать мгновения – непростительно короткие, к сожалению, – для разных пустяков, какими свободно может заниматься молодежь, которой «не так повезло, как мне». В этой последней фразе читатель, если захочет, может найти всю иронию и даже сарказм. И будет прав. Тут можно было бы еще многое добавить. Но просто не хватит слов!

Месяц с небольшим мы жили в очаровательной гостинице «Монжоли» на Монмартре, прямо в сердце Пигаль. И все было бы замечательно, если бы не ужасный холод! Такого холода, как тогда в Париже, не было даже в России.

Это было чудесное время. Но было ужасно холодно. Этот холод для нас в ту парижскую зиму стал настоящим испытанием. Надо ощутить его на собственной шкуре, чтобы представить себе, что такое возможно в самом сердце Франции, в Париже.

На таком холоде даже если ввернешь крепкое словцо, то никто не разозлится: «Черт бы побрал этот мороз в городе на Сене!» (которая в тот год и в самом деле иногда местами замерзала).

На двоих, на пребывание в Париже, у нас было буквально несколько песет. Можно сказать, что мы были как две свечи с очень короткими фитилями.

От гостиницы и до фирмы звукозаписи на проспекте Оче, 9 мы шли пешком и возвращались тем же видом транспорта. Иногда, скорее из-за холода, чем потому что могли себе это позволить, мы ехали на метро.

Два человека с кипучей внутренней жизнью, два друга с бесконечным множеством планов в голове, полагаясь на волю своих ног, бродили по улицам Монмартра.

Случалось, что – иногда по необходимости, иногда из чистого удовольствия – мы совершали большие прогулки. Тут тебя ожидали сотни лестниц, покатых улочек, невероятных, причудливо поднимающихся или опускающихся, призывно зовущих подняться и увидеть то, что наверху, гарантируя, что не будешь разочарован, или спуститься, чтобы насладиться тем, что может ждать тебя у подножия лестницы или склона. (Но, доложу я вам, спускаться намного приятнее, хотя этот чертов холод и на спуске пронизывал по самое не могу!)

В Париже мы с Пако и на ходу и стоя начали всерьез планировать будущее и строить более чем конкретные планы по поводу его практического воплощения сразу же по возвращению в Мадрид. Мы планировали большое выступление, которое собирались устроить как можно быстрее.

Иногда я спрашиваю себя, а было бы все так же, если бы не было Монмартра, Пигаль, или мечтаний о той же «Олимпии»? И я не очень уверен в ответе.

Я с головой погрузился в разработку декораций, представляя себе свет, цвета, хореографию, как соединить песни с элементами танца, какие использовать фотографии для афиш и программок, начертания букв, их цвет, размеры, во сколько красок печатать, и т. д. и т. п.

Однако ноги неизменно приводили нас к «Олимпии».

Всякий раз, созерцая огромную афишу Далиды, я говорил себе: «Скоро на этом фасаде будет висеть фотография Рафаэля, на фасаде, который так много значит и для публики всего мира, и для великих артистов».

Об этом я рассказывал Пако, а он, как всегда, верил в это даже больше, чем я. «Скоро всю эту стену займет твоя фотография», – говорил мне он. Мы вдвоем (втроем, если считать еще Рафаэля внутри меня, без всяких «ph», который придавал мне сил) были абсолютно уверены, что все будет именно так, поэтому скорее планировали, чем мечтали.

И все исполнилось.

Урок, который преподал мне Пако в самом начале моей карьеры, невозможно оплатить никакими деньгами.

Например, однажды, – не помню, о ком из великих артистов шла речь, – я с восхищением воскликнул: «Ты посмотри, как он великолепен!» Пако глянул на меня, как на придурка, и почти закричал: «Ишь чего захотел, малыш! А почему он тогда не поднимает публику на ноги каждый вечер, как ты это делал не раз и не два?»

Иногда, когда холод становился совсем невыносимым, мы оставались в комнате нашей прекрасной маленькой гостиницы и обсуждали: «Афиша будет такой или этакой, на ней будет вот такой текст; декорации нам может сделать такой-то... Нет, обойдемся, задник нарисуем прямо сейчас». Мы строили будущее, кирпичик за кирпичиком, как Сакре-Кёр, мимо которого мы каждый день проходили.

Хотя всегда случаются события, которые добавляют перца в самые пресные будни. Как тот случай, о котором я попытаюсь рассказать как смогу, если смех позволит мне это сделать.

В отеле как раз над нами жили две весьма манерные девицы.

Они были примерно возраста Пако. Обычно мы встречались с ними на лестнице, а иногда в небольшом холле гостиницы. Иногда нет. В любом случае, слишком часто, чтобы назвать эти встречи, как бы это сказать... нечаянными. Ну да, нечаянными!..

В один прекрасный день, один из многих, которые мы проводили, часами сидя взаперти в номере, планируя будущее и обсуждая все, что приходило в голову, в конце концов наступил момент, когда наше заточение стало уже невыносимым. Мы нахлобучили пальто и вышли, готовые лицом к лицу встретиться с проклятым холодом, решив прогуляться по Пигаль, даже если у нас замерзнут ноги.

На лестничной площадке мы пересеклись с соседками сверху. На том этапе моей жизни мое знание французского языка ограничивалось довольно беглыми: Merci beaucoup(спасибо), Bon soir(добрый вечер), Merci bien(большое спасибо), La clef de mа chambre, s'il vous plait(ключ от моей комнаты, пожалуйста) – в общем, раз-два и обчелся. (Позже, когда у меня появилась секретарша, француженка Доминик, я научился еще кое-чему.)

У Пако получалось лучше или он просто делал вид, не знаю. Дело в том, что они обратились к нам, и хотя я не понял ни слова, сделал вид, что прекрасно их понял.

Я интуитивно чувствую, как говорится, где пахнет жареным, и понимаю это на всех языках Земли. Что касается интуиции, то здесь я полиглот.

Кроме того, тогда я уже читал мысли Пако.

После ничего не значившей болтовни, как я думал, наши соседки ушли вниз по лестнице, заливаясь неестественным смехом. По правде говоря, это выглядело довольно глупо. Смех, я имею в виду. С девушками я тогда еще знаком не был.

– Ну, что? Каковы планы?

– Черт возьми, малыш, и ты говоришь, что ты не в ладах с французским! Ну так вот. Они пригласили нас на маленький праздник к себе.

– И ты согласился...

– Не делай такое лицо! Я подумал, что нам не помешает немного развлечься. Проветрить мозги. И, кроме того, при наших финансах неблагоразумно отказываться от дармового угощения.

В назначенный час мы постучались в дверь наших гостеприимных хозяек. После взаимных приветствий одна из девушек оказалась рядом и заговорила со мной, скорее против меня, ибо я едва мог понимать ее пулеметную трескотню. Я решил, что она приглашает меня сесть на диван, и, должно быть, угадал, потому что она, ни на секунду не прекращая тараторить и при этом очень мило улыбаясь, села рядом со мной.

Они приготовили закуски, кроме того, у них на кофейном столике стояли еще две или три бутылки. Одна была бутылка джина. Пока жив, я этого не забуду.

Другая девушка поставила пластинку, и они с Пако пошли танцевать.

Я остался сидеть на диване, спрашивая себя, какого черта я там делаю, рядом с девушкой, с которой не мог ни поговорить, ни потанцевать. Мне не нравится просто танцевать. У меня даже не было желания попробовать что-нибудь из закусок, поскольку я хотел сбросить пару лишних килограмм, накопившихся, несмотря на наше скудное питание.

Вдруг моя подружка протянула мне наполненный до краев стакан, содержимое которого я одним махом влил в себя, словно воду.

Но это была не вода.

Это был джин, и я почувствовал, как он обжег меня от горла до кончиков пальцев на ногах. Но я решил не подавать вида. Видя мое оцепенение, девушка, которая не прекращала говорить, совершенно не обращая внимания на то, понимаю я ее или нет, как только я поставил пустой стакан на стол, тут же наполнила его снова. До краев. Я, закусив удила, отчасти из-за отсутствия опыта, хлопнул еще один стакан джина.

И так несколько раз.

Она снова и снова наполняла стакан, а я с серьезным видом опустошал его. Все что угодно, лишь бы не ударить в грязь лицом.

Пока, наконец, Пако, несмотря на то, что был занят своей парой, не заметил, что со мной происходит что-то странное, и не подошел ко мне поинтересоваться моим состоянием: «В чем дело, малыш? Тебе скучно? Давай, забудь обо всем и встряхнись немного! Разве ты не видишь, какой замечательный праздник устроили нам эти красотки? Ты слишком много думаешь...»

Оставаясь совершенно серьезным для окружающих, не пошевелив ни единым мускулом, разве только для того, чтобы одним глотком осушить очередной стакан, который моя подружка наполняла, словно автомат, я невозмутимо вливал их в себя. А она, треща без умолку, рада была стараться!

Если бы в том состоянии я мог думать, то подумал бы, что она была либо дурой, либо хотела напоить меня, либо то и другое одновременно. Я начинал чувствовать себя ужасно, но виду не подавал.

Пако, слава Богу, поняв, наконец, что все происходящее со мной не имеет ничего общего со скукой, подхватил меня под локоть и поставил на ноги.

Я держался героически, стараясь изо всех сил скрыть и не выдать внешне своего катастрофически ужасного состояния.

До сих пор не знаю как, но мне удалось сохранять вертикальное положение, ни на секунду не потеряв равновесия. Если верить Пако, мне даже удалось произнести «бон суар» и «мерси» так, что язык меня не выдал.

Наконец, извинившись перед девушками, мы ушли в свою комнату.

А они, бедняжки, остались с носом и без женихов.

Я спустился по лестнице прямой, как палка, словно робот, благо ступенек было немного, и остановился у дверей своего номера.

Пако открыл дверь, и я переступил порог... но лишь услышал, как дверь захлопнулась у меня за спиной, словно мешок свалился лицом вниз. Во весь рост, прямо на пол. Как подрубленное дерево.

Мама дорогая, как же мне было плохо! Всю ночь меня рвало, и в течение почти сорока восьми часов я испытывал дикую головную боль!

А поскольку мы были в Париже, то я стал подумывать о гильотине, чтобы разом покончить с этими ужасными страданиями. Кошмар!

Теперь всякий раз, когда я вспоминаю себя в образе куклы из Музея восковых фигур и представляю себе другую, наполняющую стаканы, которые я невозмутимо опустошал одним глотком, то просто умираю от смеха.


Там, в том квартале я спланировал свою карьеру. Шаг за шагом я моделировал все, что должен был сделать и кем стать, шаг за шагом начертал свой путь, сбить с которого меня не должно было ничто и никто.

В моей голове уже запечатлелось мое будущее. Я запланировал его на Пигаль. Никогда не забуду то пребывание в Париже.

Потом я много раз возвращался сюда, объезжая этот квартал в элегантных автомобилях, ужинал в «Паташу», но это все уже не то. Когда я брожу по этим улицам, то вновь вижу себя в клетчатом пальто, дрожащим от жуткого холода, без гроша в кармане, но с грандиозными планами в голове... Чувствую озноб, похожий скорее на удовольствие, чем на досаду. Мать моя, как же все меняется!

Есть в мире места, которые, кажется, созданы для подобных мечтателей без гроша в кармане.

Однако и помимо нужды наша жизнь в Париже мало походила на блинчики с медом. Были и другие проблемы. Арт-директоры фирмы «Барклай» никак не могли определиться с форматом моего стиля. Они не понимали, чего я хочу и к чему стремлюсь.

Конечно, в той моей записи, которую им довелось прослушать, я пел твист, и они настаивали, чтобы я придерживался этого направления. Но это было не мое. И одному Богу известно, чего мне стоило вывернуть наизнанку этот чулок.

В конце концов я, буквально на одном дыхании, записал четыре песни Мануэля Алехандро: «Tu conciencia», «Alta costura», «Precisamente tu» и «Me diras», что привело их в совершенное изумление. Поскольку все их звезды записывали полпесни сегодня, четверть на следующий вечер... растягивая таким образом процесс на целый месяц.

По правде говоря, в студии было ужасно холодно!

Но еще хуже было на улице. Черт бы побрал эти парижские зимы!

Несмотря на это, покончив с записью, мы остались еще на несколько дней. Чтобы мечтать, мечтать и мечтать. И строить планы.

Со стороны агентства Бермудеса я вновь получил то же самое предложение – вернуться туда, куда мне не хотелось возвращаться. Я лишь спросил себя: «Они, что, не в состоянии понять, чего я хочу? Как им еще объяснить, к чему я стремлюсь? Неужели никто не понимает меня? Я другой, ради Бога, другой! Я нуждаюсь в вещах, которые, может быть, остальным не нужны, но для меня они жизненно необходимы. Я не "остальные". Я это я! Почему они настаивают, если знают, что я не уступлю? Господи, неужели нет способа вложить это в их головы?»

Хотя я отчаялся получить ответ на все эти вопросы, которыми сам себя измучил, я должен был идти своим путем. Вера в себя придавала мне сил. Нужно было продолжать говорить «нет», столько, сколько потребовалось бы. Вдруг, в конце концов, кто-нибудь да поймет, чего я хочу для себя, для карьеры и своей жизни!

И я вновь вынужден был затянуть пояс.

Конечно, никто не мог отнять у меня желания строить планы. Ни у меня, ни у Пако Гордильо. Мы даже тщательно планировали большой концерт в Мадриде.

Опять сказка о молочнице.

Но однажды вечером позвонила Мари Кармен. Бермудес велел разыскать нас, во что бы то ни стало, поскольку мы срочно ему понадобились в Мадриде. Без каких-либо объяснений.

Она только сказала, что приказ был довольно жестким: «Рафаэль – первым же самолетом в Барахас!»

Мы вернулись на следующий день.

Домой. Без гроша в кармане. Почти что меньше, чем было у нас с собой, когда мы уезжали. Да какое, к черту, почти! Без единой песеты! Но неимоверно гордые, что записались в Париже у Барклая.

Мы вернулись в солнечный и звездный Мадрид с диском в руках, и – наконец-то! – свободными от контракта с «Филипс».

С нами был весь мир и бесценная свобода. И лучшие в мире планы, хранящиеся в записной книжке, полной заметок, рисунков, набросков...

Это был не последний раз, когда одна звукозаписывающая компания выкупала меня у другой.

Я – как футболисты.

Хорошие, разумеется.

А сейчас, без долгих предисловий, целую главу я посвящу человеку, который занимает особое место в моей истории.

Я расскажу эту историю так, как ее прожил.

Даты не важны. Даты всего лишь отправные точки. Мы – вот, что имеет значение, то, как мы проживаем время. Делаем время.

То, о чем я собираюсь вам рассказать, произошло перед моей поездкой в Париж.

Или, может быть, после...

Я приглашаю вас перевернуть страницу и вместе со мной познакомиться с Монтсе.


## Глава XV. Монтсе

То, что я сейчас расскажу, произошло в моей сложной жизни после того, как я выиграл Бенидорм и записался на студии «Филипс». Кое-что из упомянутого в предыдущей главе я вспомню и здесь.

Поскольку даже сам маэстро Гордильо не смог произвести впечатление на тех невозмутимых сеньоров из «Филипса», а они, в свою очередь, даже под прицелом не пошевелили бы и пальцем, чтобы помочь мне с раскруткой, я решил, что должен строить свою жизнь самостоятельно. Точнее, зарабатывать на свое пропитание. И не только свое, но и многих других. И, естественно, будучи человеком глубоко ответственным, я не собирался привередничать.

Это был тот короткий этап моей жизни, когда мне не было дано выбирать. Выбирали за меня. Слава Богу, что хоть так!

Все эти обстоятельства – как хорошо, что они уже в прошлом, – привели меня в Барселону вместе с сопровождавшим меня тогда повсюду Пако Гордильо, чтобы петь в заведении под названием «Клуб 1400».

Своим «арифметическим» именем это заведение было обязано всего лишь тому, что находилось на высоте означенного километра по шоссе Сарриа. Высокий полет фантазии!

Чтобы было ясно: я переношу своих читателей в это место, поскольку именно там началась одна история... скажем так, любопытная. По меньшей мере любопытная.

История одного открытия.

Все последующее произошло, когда мне еще не стукнуло мои вечные двадцать три года.

Хоть я и был главным героем происходящего, меня не покидало чувство, что все это происходит не со мной. Но в конце концов я смирился с тем, что стал участником, а не просто свидетелем. Так бывает, когда оказываешься настолько захвачен фильмом, что совсем забываешь про то, что это всего лишь кино.

Со дня моего дебюта в зале «Клуба 1400» я невольно заметил, что на меня... ну, скажем так... обращает внимание одна женщина, в возрасте... не знаю... неопределенном, очень трудно определимом.

Такого рода женщины – а я не единожды в этих воспоминаниях упоминаю о них с нежностью, называя «симпатичными», – красятся так сильно и по-особому, что вынужден признать свою неспособность угадать, и тем более точно назвать их возраст.

Конечно, она была намного старше меня. Вероятно, ей было хорошо за тридцать. Насколько?

Да какая разница!

Тем более, отец учил меня, что у женщин нет возраста.

Эта женщина была не хуже и не лучше всех остальных посетительниц того клуба, сидящих около барной стойки или за столиком рядом с клиентами, заливая в себя столько бокалов, сколько могли, каждая на свой манер.

Это был стиль их жизни, а я, как уже отмечал, не имею привычки судить людей за то, как они зарабатывают себе на хлеб. У каждого своя жизнь, а мне и в своей проблем хватает.

Я обратил внимание на эту женщину, поскольку с момента моего появления в «Клубе 1400» она не сводила с меня глаз. Должно быть, в ее взгляде было нечто особенное, что привлекло мое внимание, ведь нет ничего необычного в том, что на меня смотрят во время выступления. Взгляды я воспринимаю как часть моих взаимоотношений с публикой. У меня хорошее зрение, и со сцены, или откуда бы я ни выступал, все прекрасно видно – каким бы слабым ни было освещение зала, я могу разглядеть даже самые незначительные детали.

В случае с этой женщиной – вскоре я узнал, что ее зовут Монтсе, – мое внимание привлек не тот факт, что она смотрела на меня, а то, как она это делала. Ее глаза говорили нечто ясное и недвусмысленное, словно собирались тотчас же подтвердить это.

Должен сказать, что эта Монтсе в череде моих «симпатичных сеньорит» принадлежала к категории наиболее дерзких и страстных.

Какой же страстной она была! После выступления я, как всегда, вернулся в свою гримерную, как вдруг она ворвалась туда, словно фурия!

Она даже не удосужилась постучать.

Она распахнула дверь настежь и, уверенно встав передо мной, без каких-либо обиняков и колебаний буквально выстрелила в меня своим именем: «Привет, дорогой. Меня зовут Монтсе. Для тебя Монтсе».

Я было собрался вежливо, хотя и со смущением ответить «Очень приятно», но не успел, потому что она тотчас же, ничуть не стесняясь и не теряя самообладания, ошарашила меня новостью, что я живым от нее не уйду, нет. Что она терпеливо дождется окончания моего второго «шоу», – с каким же изяществом она произнесла это слово, – и что после моего выступления отведет меня в одно знакомое ей местечко, где мы сначала поужинаем, а потом, после нескольких бокалов, «я уведу тебя в сад».

Где она собиралась съесть меня целиком. А на случай каких-либо сомнений, добавила: «Живым ты, дорогой, от меня не убежишь».

Такой вот, дословно, была ее решительная речь.

Решительная, тревожная и несвоевременная. С моей точки зрения, конечно. В тот момент меня, – как и всегда в моей жизни, когда я работал, – беспокоило только одно: отдать всего себя и свой голос моему зрителю. И в этот вечер, и назавтра, и в последующие дни... И так, пока не закончатся мои артистические обязательства.

Так что ничего этого не могло быть. И я со всей определенностью сказал об этом Монтсе.

Ну, почти.

Эта женщина, одетая во все черное, произвела на меня впечатление.

Думаю, я сказал ей, что за неимением времени не могу уделить ей внимания, и что она, несомненно, поймет, что такой артист, как я, душой и телом принадлежит публике и единственное, что меня беспокоило на тот момент, – это мое вечернее выступление. Ну и что я, короче говоря, не мог, да и не имел желания отвлекаться на прочие занятия, и т. д. и т. п. «Ведь я профессионал своего дела. И этим все сказано!»

Монтсе даже не изменилась в лице. Совсем наоборот. Это ее словно подстегнуло: «Ха! Я тоже! Или ты думаешь, что для меня это просто увлечение?»

Помню, я начал объяснять ей, что наши предназначения в жизни были очень разными, ведь я-то пел, а она...

Не знаю, что я там ей говорил!

Вполне возможно, что и ничего.

Возможно, вообще стоял молча, раскрыв рот, перед этой сногсшибательной женщиной, чьи несдержанность и броская внешность были так далеки от того, что мне могло понравиться в женщине.

Может быть, я даже попытался сказать ей об этом... (хотя не думаю, мне не слишком нравится рисковать). Разве что добавил: «К тому же, Вы не в моем вкусе».

Словно не расслышав меня, – или потому что я на самом деле ничего и не сказал, – Монтсе заявила без обиняков: «Благодари Бога, что я не съела тебя прямо здесь и сейчас, как того требует мое тело! Ладно, придется подождать... Но недолго, милый. До вечера, готовься!»

Она сказала мне «До вечера, готовься!» так... так, что я побежал искать Пако, чтобы он избавил меня от такой беды.

Я рассказал ему как на духу о том, что со мной произошло, полностью предав в его руки мою физическую и моральную невинность: «Пако, ты должен избавить меня от нее. На то ты и есть мой менеджер и защитник». Пако действительно всегда отлично действовал обеими руками. Лучше, чем Манолете (известный тореадор), царствие ему небесное.

Конечно же, как и следовало ожидать, Пако в тот же вечер, каким-то образом, избавил меня от Монтсе.

Уж не знаю как, но избавил. Могу только предположить как.

Но я никогда его не спрашивал.

У меня есть хорошая привычка спрашивать только то, что мне действительно интересно. И если мое любопытство не является неуместным. А то, что могло бы произойти между Пако и Монтсе, не подпадало ни под одно из этих обстоятельств. Поэтому, повторюсь, я и не спрашивал.

С другой стороны, поскольку меня занимала только работа и ее качественное выполнение, то Монтсе и не должна была надолго задержаться в моей голове.

Еще одна ошибка, и лишнее доказательство того, что неправильно перекладывать решение личных проблем на третьих лиц.

Во-первых, мне следовало спросить моего менеджера, чем закончилось дело. Во-вторых, мне не следовало столь сильно недооценивать эту женщину. Но все из-за моего упрямства, уж если что засядет мне в голову...

Каждый вечер я работал в «Клубе 1400», полностью выкладываясь, все то время, покуда длился мой контракт. И даже дольше, поскольку я продлил его по настоянию хозяина заведения.

Зал, действительно, каждый день до отказа заполнялся всевозможной публикой.

Очень пестрой публикой, посещавшей это заведение.

Ко всему прочему, Монтсе тоже приходила посмотреть на меня. Каждый день. И каждый вечер.

Она не пропустила ни единого шоу.

Я видел ее сразу, как только выходил на сцену. Она сидела и смотрела на меня. Не моргая, не шевелясь. Иногда она была в сопровождении какого-нибудь клиента, которому благодарно улыбалась, а если он этого не замечал, не пыталась больше привлечь его внимание.

Монтсе всегда сидела в первом ряду. Она смотрела только на меня. Ее взгляд был ко мне прикован. Она не отводила его, даже когда зажигала сигарету.

Это было даже забавно. Она на ощупь брала пачку, на ощупь же доставала сигарету, подносила ее ко рту, с божьей помощью находила зажигалку и, не глядя, прикуривала.

Все на ощупь. Потому что ее глаза не отрывались от меня.

Так она сидела на самом лучшем месте в клубе. Уставившись на меня.

Конечно же, я ее видел. Помимо своего желания. Она была прямо у меня перед носом. Смотрела на меня и курила.

Что за манера смотреть на меня, Монтсе!

Но, несмотря на эти пристальные взгляды, эта тетка мне не аплодировала! Она лишь дымила и не сводила с меня глаз ни на десятую долю секунды. Но не аплодировала. Вся остальная публика – такая разношерстная – аплодировала мне с энтузиазмом. Все, кроме Монтсе.

Монтсе разглядывала меня сверху донизу. Снизу доверху. Курила и разглядывала... все! С головы до ног. И снова, только в обратном направлении. И снова все повторялось!

Но чтобы аплодировать – нет!

И я задавался вопросом: «А чего, в самом деле, она от меня ожидает?» С такими-то взглядами. Я-то был совершенно уверен, что Пако избавил меня от этого самым определенным образом.

Конечно, Монтсе мне все сказала яснее некуда еще в первый день, но я был уверен, что этот вопрос уже более чем разрешен, что Пако уладил его раз и навсегда. От моего имени. Ведь я же его уполномочил. А Пако никогда меня не подводил... Однако, если мои предположения были верны, то почему она продолжала пожирать меня взглядом? Надо сказать, что я, несмотря на свой самоуверенный и важный вид, был еще просто мальчишкой, и почти не имел опыта, особенно в таких делах. Да что там почти – совсем никакого.

И вообще, я не понимал, что происходит. Почему эта женщина, смотревшая на меня с таким благоговением, не аплодирует мне, как все остальные зрители? Ну, хотя бы иногда... И откуда такое внимание к моей бедной персоне, когда вокруг столько мужчин? Мужчин, которые смотрели на Монтсе с теми же намерениями, с которыми она смотрела на меня. Они же специально приходили в «Клуб 1400» именно за «этим». В первую очередь за «этим».

А я – нет. Я здесь пел. Я работал.

Некоторые клиенты только и делали, что преследовали ее с совершенно недвусмысленными намерениями. Максимум, что позволяла им Монтсе, – это присесть рядом и пригласить ее выпить. Она могла иметь любых мужчин, каких хотела... и даже тех, которых не хотела. Но она этого не делала.

Очевидно, дело было в чем-то другом.

И вот подошел последний день, когда в конце вечернего выступления Пако подошел ко мне и сказал: «Малыш, деньги я уже получил. У меня здесь в кармане надежно спрятанный "бутерброд". Здесь всё, от первого и до последнего дня». «Бутербродом» называли пачку денег, завернутых в газету, как хлеб с маслом. Это была своего рода простенькая маскировка, чтобы какой-нибудь шустряк не умыкнул деньги. В те дни платили тысячами или пятисотками, и пачка в зависимости от суммы получалась довольно увесистой. Сумма была достаточно большая, и необходимо было не зевать и соблюдать осторожность. Нашей находчивости хватило только на то, чтобы завернуть деньги в мятую газету, чтобы это походило на бутерброд. Этот трюк был не просто наивным – он был достоин оптимистически настроенного идиота, поскольку, если им обычно пользовались все профессионалы, то почему об этом не могло быть известно в менее честных кругах населения. Такая мысль вызвала бы у моей обожаемой мамы приступ незабываемого смеха. При ее-то мнении об артистической среде!

Дело в том, что мы получили все до последнего сантима, и это было настоящим богатством. Я, во всяком случае, никогда раньше не видел столько денег сразу. Серьезно, я вообще за все годы своей жизни не видел столько денег. Правда, она была еще слишком короткой, и мы еще не привыкли к таким гонорарам. Не то чтоб у нас их совсем не было, но не столько, чтобы это стало уже привычным.

Я никогда не забуду этот опыт, но и очень хорошо помню, как и сколько раз я вспоминал ту банкноту в 100 песет, потерянную и так и не найденную в подвале рынка Маравильяс, в тот самый черный вечер моей детской жизни.

Тогда меня еще звали Фалин.

Итак, мы находились в моей гримерной и были совершенно беззаботны и счастливы, что нам так быстро и без проволочек заплатили. Я думал о возвращении в Мадрид, уже считал часы, думая о... как вдруг открылась дверь, и я увидел... Монтсе!

Не глядя на Пако, она бросила мне своим хриплым голосом (по крайней мере, таким он мне сейчас вспоминается):

– Привет, Рафаэль.

И я, словно мы невзначай встретились на улице, как два случайных прохожих, ответил:

– Привет. Как дела?

Она, как ни в чем не бывало, продолжила:

– Что поделываешь... дорогой?

Ваш покорный слуга взглянул на Пако, словно умоляя, чтобы он, как тореро плащом, отвел бы от меня эту напасть. Но он превратился в соляную статую. Поэтому я решил импровизировать самостоятельно:

– Ничего, как видишь... я тут... с Пако... Тебя ведь зовут Монтсе, не так ли?

Подбоченившись, Монтсе сказала:

– Ты же отлично знаешь, красавчик...

После чего последовал диалог, который звучал приблизительно так:

Монтсе: «Можешь прогуляться со мной? Сейчас девять часов, а твое второе шоу только в час».

Я: «Но я... ээ... я... по правде... Пако! Пако, правда же, мне сейчас нельзя уходить? Пако, ну скажи же Монтсе...»

Пако умирал от смеха, но не проронил ни слова. Молчал, негодяй, словно его там и не было. Как неживой.

Монтсе: «Слушай, ты... тебе меня не провести. Ты, красавчик, не уйдешь отсюда живым. Давай, шевелись! Будешь первым. И не говори мне, что тебе не передавали мои приветы».

Я (оказавшись, выходит, и без приветов, а теперь еще и без прикрытия): «Нет... правда... По правде, я... Я думал... что Пако от моего имени... Нет? Пако, старик, ну это же несерьезно? (Пако уже практически жевал занавески в моей гримерке, сдерживая хохот.) В любом случае... если уж откровенно... как бы тебе это сказать... я... я... (Весь красный, словно рухнул с вишни, я выпалил): Я перед пением не могу, я от таких вещей теряю голос... всегда... это моя особенность...»

Монтсе: «Давай уже, пошли! Не зли меня!»

Я: (Пако уже бился в истерических конвульсиях в углу, совершенно не сдерживаясь.) «Слово чести! Это чистая правда, Монтсе. Пако! Черт бы тебя побрал, Пако! Скажи ей, что это правда!»

Но Пако даже рта не открыл, и я, в отчаянии, чтобы выиграть время, сказал, что пойду с ней, но попозже, ночью. Вдруг поможет...

Думаю, что я сказал ей так:

– Ладно, Монтсе, как скажешь. Но только после того, как спою. А до пения – нет, а то я потеряю голос. Серьезно, голос потеряю. Как ты не понимаешь, Монтсе, я потеряю голос...

– Ну хорошо, – сказала она. – Я прождала целый месяц, подожду еще несколько часов. Ведь я уже месяц жду тебя, красавчик! Или ты не видел меня весь этот месяц, как я часами напролет сидела, глядя на тебя, ночь за ночью? Да? И зачем? Так я тебе скажу, если ты сам не въезжаешь. Потому что ты очень уж мне нравишься, а если Монтсе нравится мужчина, то она его живым не отпустит. А тебя – тем более. Потому что ты мне нравишься даже больше чем очень. Так что этой ночью... А если нет, то я буду думать, что не нравлюсь тебе... или что ты... Ну ладно, дорогой, ты все понял...

Думаю, что я ответил ей:

– Да, Монтсе, я тебя понял.

Хотя и не могу утверждать, что сказал что-то... не знаю. Но большой ошибки здесь нет. Поскольку моя судьба была предрешена!

Монтсе развернулась, направилась к двери и, закрывая ее, не оборачиваясь, добавила:

– Ну, до скорого, красавчик!

После того как дверь закрылась, я помню себя слегка окосевшим и нашептывающим что-то вроде:

– Ладно, Монтсе, да, до скорого... Хорошо, Монтсе... Пусть так... До скорого...

Мама родная! Я долго не мог придти в себя. У меня мурашки пошли по телу от бесстыдства этой женщины. Мурашки! А Пако тем временем катался по полу, чуть не задыхаясь от смеха. Вот подлюга! Буквально разрывался от смеха, козел. Как я его тогда не задушил...

Ну да. Мне было страшно, к чему отрицать?

Страх. Именно так. Жуткий страх.

Эта ночь могла стать моей первой настоящей «ночью любви»... до самого конца. Меня застали врасплох!

Я все себе представлял куда более романтично. Всегда идеализировал свою встречу с любовью – с любовью физической, я имею в виду, – а Монтсе ну никак не вписывалась в мой идеальный образ. Я всегда представлял себе это совсем по-другому.

Все было слишком скоропалительно, грубо, даже грязно. Это было не вовремя, не по моему сценарию, и она была женщиной не в моем вкусе... Но...

Но, видно, судьбе было угодно, чтобы я узнал об этом именно таким образом. Что ж тут поделаешь! Жизнь есть жизнь, в ней много углов, и нет смысла застревать на воспоминаниях. Все было, как было.

Когда Пако наконец устал потешаться, мы вышли поесть и заодно подумать над разрешением нашей проблемы. Мы разработали план, и Пако гарантировал, что он должен сработать.

Вскоре я, как обычно, мысленно вернулся к своему, к моей публике, к представлению, которое начиналось в час ночи. Я готовился с триумфом распрощаться с «Клубом 1400».

Завершив свое шоу и несколько раз поклонившись публике, я возвратился в свою гримерную. Закрывая за собой дверь, я все еще слышал аплодисменты. Умылся, чтобы затем переодеться в свои обычные брюки и свитер. Я совершенно отчетливо помню, что в тот момент чувствовал себя счастливым, счастливым!

Я пел. И, что бывает нечасто, чувствовал себя удовлетворенным, охваченным эйфорией! Если бы Франк Пурсель в тот момент оказался там, то не поверил бы собственным глазам.

Но недолго длилась моя радость, потому что в этот момент явилась Монтсе, верная своему обещанию – я бы даже сказал, своей угрозе. Предстала собственной персоной.

Она снова вошла без стука. Точнее, распахнула дверь и с воинственным видом встала, опершись о дверной косяк.

Это начинало походить на дурную шутку.

На этот раз уже я уставился на нее.

Эта женщина была высокой, крепко сбитой – слово «толстая» мне не нравится, тем более оно не подходило Монтсе, – так скажем, это была здоровая, сильная женщина. С мощными, но красивыми ногами. С необыкновенно большой грудью, как те, которые американские звезды того времени, вроде Аниты Экберг, Менсфилд и других, выставляли напоказ.

Монтсе, как всегда, была одета в черное и, тоже как всегда, в упор смотрела на меня. «Как змея» – мелькнула в моей голове единственная глупая мысль.

Затем произошло нечто, чего я до сих пор не могу себе объяснить.

Эта женщина вдруг перестала вызывать во мне всякий страх... Я почувствовал досаду, но не из-за нее, нет: просто мне хотелось лишь заснуть, и чтобы наступило завтра, день возвращения в Мадрид. Мне совершенно не хотелось тратить время на осуществление плана, который в связи с этой ужасной ситуацией сплели мы с Пако. План защиты от всяческих неудач и от Монтсе. Вот так!

Было уже очень поздно, когда мы вышли из «Клуба 1400». Пако был с другой девушкой, не желая оставлять меня одного в такой час. Правда, на сей раз его компания была частью нашего плана. Пако всегда в определенные часы сопровождал меня. Он же был моим менеджером, в конце концов. Примерно так я и сказал Монтсе.

Я пояснил ей, что, поскольку эта ночь была прощальной, то мне бы хотелось сходить в разные места поесть, выпить, а Пако не хотел отпускать меня одного, потому и пришел со своей девушкой. Что позже мы сможем их продинамить и заняться своими делами.

Когда я сказал последние слова, дрожь пробежала по моей спине. Как у ребенка, который ночью, лежа в постели, вдруг подумал о смерти.

Наш хитрый план состоял в том, чтобы победить ее усталостью. Накормить и напоить ее так, чтобы ей захотелось спать. И так продержаться всю ночь. Выиграть время, ведь в 10 утра мы уже выезжали в Мадрид.

О, мой Мадрид!

Там ждала меня моя подруга, танцовщица – я расскажу вам о ней позже, но не называя имени, – которой мне действительно хотелось отдаться. Мне это казалось естественным, ведь мы так хорошо понимали друг друга, и она была так красива... И наши отношения были красивыми.

Так, думая о моей танцовщице, я решил вернуться в Мадрид нетронутым, с честью и без греха. А Монтсе пусть как хочет. Для этого мне нужно было продержаться самому, но добиться, чтобы эта большая женщина в черном утратила свои боевые способности. Как можно раньше и до десяти утра.

Наш план был продуман до деталей. Сбоя быть не могло. Мы с Пако были большими доками по части разработки планов!

Однако не успели мы выйти из «Клуба 1400», как Монтсе что-то заподозрила.

– Почему бы нам не обойтись без закусок и не приступить сразу к нашему делу, драгоценный ты мой?

– Потому что после выступления я всегда голоден.

– Ну и что?

– Ничего. Мы пойдем в какой-нибудь придорожный ресторанчик неподалеку, хоть у дороги на Ситжес, и поедим там отличных бутербродов с помидорами и ветчиной... Они там очень вкусные... а я, детка, страсть как голоден!

Монтсе попалась на удочку и согласилась. Она тоже была не прочь перекусить и приговаривала: «Бедняжка мой! Ты же так устал! Еще как устал! Ты пел в поте лица, солнышко мое! Ты так выкладываешься, бедняжка! Столько работаешь, бедненький мой, моя крошка!»

И Монтсе провела рукой по моему лицу, пощипывая его и приговаривая «бедненький мой», а затем поцеловала меня, а потом еще и еще...

Надо сказать, Монтсе то и дело тискала меня.

Таксист не смотрел на нас. Даже искоса. Он, должно быть, привык к подобному. Это же такси... и каждую ночь там одно и то же.

Пако, ехавший со своей девушкой, больше не мог сдерживаться от подколок, глядя на мои мучения. Он, сукин сын, помирал со смеху, глядя на мое лицо, пожираемое этой большой женщиной в черном.

Мы подъехали к ресторанчику, поели и выпили там. Ну, я не пил. Я, согласно сценарию, не выпил ни капли. И даже если бы сценарий этого не требовал.

Оттуда, снова на такси, мы отправились в другой, потом в третий придорожный ресторанчик, чтобы поесть и продолжить спаивать, прежде всего, Монтсе. А потом еще в один, который пока работал, и еще, и еще.

Мы ели и пили, а время шло.

Наш план работал идеально.

Наступил долгожданный момент, когда мне показалось, что Монтсе сильно опьянела. Я об этом догадался, когда при выходе из заведения увидел, что ноги ее не держат. На лице ее блуждала глупая улыбка, а ноги подкашивались, словно от сильной усталости.

Я дотащил ее, как мог, практически на руках – и это при ее-то размерах против моей худобы – до такси. Мне даже пришлось просить помощи у Пако. Мы уронили ее на заднее сиденье, и она растянулась там во весь рост. И крепко заснула.

Мы с Пако переглянулись, словно говоря друг другу: «Миссия выполнена!», – и, следуя нашему плану, он пошел вызывать другое такси, чтобы отвезти свою девушку, а я, поудобнее расположив утомленную Монтсе на заднем сидении, осторожно закрыл дверцу и сел впереди рядом с водителем.

Таким образом, осталось осуществить лишь сугубо техническую часть плана.

Я посмотрел на таксиста и с видом большой шишки и властелина мира изрек:

– Пожалуйста, в отель «Кристалл». Когда мы будем там, я, помимо суммы на счетчике и хороших чаевых, дам вам столько, сколько вы запросите за то, чтобы покатать эту сеньориту, а когда она проснется, спросив, куда ей нужно, отвезете ее туда... Я готов заплатить, сколько скажете... правда. Но только не говорите ей, где вы меня высадили, как бы она ни настаивала. И, Бога ради! не будите ее, когда я буду выходить из машины. Пока она спит, продолжайте кататься.

Таксист ответил:

– Ладно, как скажете. Но это вам влетит в копеечку, и немалую. Поскольку я не знаю, во что мне обойдется выполнить вашу просьбу, то возьму по максимуму. Иначе я не согласен. А вы уж глядите. Как по мне, то я вам скажу, что если учитывать показания счетчика и то, во что мне обойдется ваша просьба, то это вам выльется...

Ну, или что-то в этом роде, но без всяких хлопот.

Таксист был абсолютно невозмутим в течение всего нашего ночного путешествия, из чего я заключил, что он был весьма закаленным своей работой парнем.

И такси выехало на дорогу, ведущую в Сьюдад Кондал.

Свет на улице и усталость, которую я вдруг почувствовал, говорили мне, что было около семи утра. Я никогда не носил часы.

Начинался новый день. Барселона всегда очаровательна, но на рассвете она представляет собой зрелище, краше которого я в жизни не видел. Особенно когда люди начинают выходить на работу, и пока еще пустынные улицы заполняются тысячами людей, идущими Бог знает куда, каждый по своим делам.

Правду говоря, в тот день, глядя на спешащих на работу и стоящих на остановках людей, я испытывал своего рода угрызения совести. Я-то ехал в свой отель отдыхать после, прямо скажем, бурной ночи. Даже если все это было ради освобождения от Монтсе. Которая продолжала спать за моей спиной... К счастью!

Наконец такси остановилось около моего отеля «Кристалл», я опустил руку в карман, чтобы заплатить таксисту сколько нужно, в надежде увидеть его отбывающим со своим грузом, когда с ужасом услышал длинный зевок. После зевка хриплый голос спросил:

– Где это мы?

Дрожащим голосом я прошептал:

– У моего отеля, полагаю.

И Монтсе, невероятно бодрая и без малейших признаков алкогольного опьянения, буквально ввела меня в состояние ступора совершенно четким, ясным голосом, не принимающим никаких возражений:

– Да? Отлично! Тогда иди и скажи им, что я твоя сестра, или что там тебе взбредет в голову, чтобы меня впустили, понял?

Нет! Ничего я не понял! Я не понимал, как эта женщина может быть в здравом сознании после того, как выпила половину годового урожая Пенедеса! И еще, какого черта делал мальчишка вроде меня в подобном месте! И почему Пако не было рядом, с его-то двумя руками, способными побороть любого! Нет, ни черта я не понимал!

Мне лишь хотелось испариться или превратиться в фонарный столб.

Но я был с Монтсе, которая выталкивала меня из такси и продолжала настаивать на строгом следовании ее инструкциям.

– Давай, старик, выходи, чего ждешь?

Я вышел из такси, как призрак, и словно призрак вошел в отель, тенью приблизился к стойке регистрации и, оставаясь в том же состоянии, открыл рот. И мой призрак сказал:

– Доброе утро.

На что другой призрак в униформе мне дружелюбно ответил:

– Доброе утро, сеньор Мартос. Или доброй ночи?

Призрак без униформы, то есть я, залепетал:

– Простите меня... вы видите... так получилось...

К счастью, я вовремя среагировал. Как мог я сказать, что эта женщина была моей сестрой! Да и вообще чьей-либо сестрой. Сестры так не приходят, так не выглядят, и не красятся так... Сестры... И вообще, нет у меня никаких сестер!..

– Знаете, со мной тут сеньорита. Вы понимаете? Я бы хотел... хочется мне... это... ну, это... Я бы хотел, чтобы она прошла со мной.

Я осмелился сказать это! Мне не верилось, что эти слова слетели с моих губ. Но это сказал я! Я!

Я только начал чувствовать удовлетворение от собственной смелости, как услышал вежливый, бесконечно вежливый голос, которым с максимально возможной деликатностью могут говорить работники гостиниц, когда им приходится в чем-то отказывать щедрым клиентам (это был мой случай):

– Это невозможно, сеньор. Мне искренне жаль, сеньор Мартос, но этого не может быть. В нашем отеле такие вещи не дозволены...

Моя напускная уверенность испарилась, и я снова вошел в ступор. Я неумело попытался сгладить дело, покраснев, как помидор:

– Нет, нет, вы не так поняли... это... мы только выпьем по чашечке кофе, кофе... И все, ведь это моя сестра, она уйдет, у нее куча дел... Это дело пяти минут... Понимаете?

– Да, я все понимаю, сеньор Мартос, и поверьте, мне жаль, но это невозможно. Таковы правила отеля...

Я сунул руку во внутренний карман пиджака, подумав о взятке. Но, несмотря на свою молодость, я уже запросто мог отличить подкупаемого человека от неподкупного. И этот человек был из последних. А я был идиотом.

Я сделал рукой жест, который мог бы означать: «Не беспокойтесь, я все беру на себя» или же «Идите к черту!». Мужчина снова стал извиняться передо мной за здешние правила.

В любом случае... какая разница, что я сказал ему, или что он мне хотел объяснить. Главное, что у меня была проблема. И еще какая! Могучая проблема в черном.

Я вернулся на улицу.

Утро было свежим, очень свежим. Дул легкий, освежающий мои мозги ветерок. Плохо, что и мозги Монтсе тоже.

Она ждала меня в такси, пудрясь и накрашивая губы.

Монтсе была в порядке. В полном боевом порядке. Чего нельзя было сказать обо мне.

– Ну что? – спросила она, не глядя.

– Они не разрешают тебе зайти. Послушай, Монтсе... давай оставим эту затею? Уже так поздно... Мне нужно паковать чемоданы и...

– Нет, детка, нет! Не оставим, красавчик!

Впервые таксист выказал нетерпение.

– Ну, решайте уже что-нибудь.

Тогда Монтсе взяла дело в свои руки. За что я ей в глубине души был очень благодарен. Мне бесконечно хотелось покончить с этим делом. Как угодно, но только быстро. Как можно быстрее.

Она жестом приказала мне сесть рядом с ней, и, закрыв дверь, сказала таксисту с твердостью, не предполагающей возражений:

– Едем на площадь Каталонии. Там есть парковка.

Таксист, человек опытный, в дальнейших объяснениях не нуждался. Машина тронулась, и он ответил:

– Я знаю, где это.

И мы поехали. Полностью смирившись со своей судьбой, я уже почти засыпал. Но не настолько, чтобы не осознавать происходящее. Так, в полусумеречном состоянии.

Мы заехали на парковку и остановились напротив входа в мотель. В дверях показался портье, уж не помню в униформе или без, но, как мне показалось, вполне законный. Монтсе вылезла из такси, подошла к нему и что-то сказала на ухо. Портье подошел к такси; я увидел его лицо, приплюснутое к стеклу, и разглядывающие меня глаза. Он тщательнейшим образом осмотрел меня и, повернувшись к Монтсе, произнес:

– Но, Монтсе, это же ребенок!

Меня так взбесил его презрительный тон, что я вышел из такси, захлопнув с размаху дверь, заглянул в окошко к таксисту, попросил счет, заплатил больше, чем положено, и, не глядя, жестом отпустил его. Затем, отодвинув того типа и Монтсе, вошел в дверь. Слева я увидел проходную и пошел туда. Я достал свое удостоверение личности, которым испанское правительство признавало меня взрослым, показал его на проходной и тут же, с абсолютной уверенностью, достал пачку тысячных купюр (часть моего гонорара, добытого потом и кровью за все дни выступлений) и победоносно их продемонстрировал. Я хотел произвести впечатление. И произвел. Да еще как! Настолько, что Монтсе, обращаясь к портье или кто он там был, оставалось только сказать:

– Ну что, Рамон, видишь, какой он уже мужчина!

– Вот ваш ключ, сеньор, – произнес ошеломленный портье.

Опираясь на руку Монтсе, которая смотрела на меня восхищенно и изумленно, я направился к лифту. Пройдя пару шагов, я обернулся и сказал:

– Разбудите меня ровно в половине девятого. Мне нужно уезжать.

Уже подводя Монтсе к лифту, я услышал в ответ:

– Да, сеньор. Не беспокойтесь.

И мы вошли в лифт.

Это был скромно обставленный номер с небольшой гостиной.

А потом... потом все произошло... Все, чему суждено было произойти... Без поэзии... Без каких-либо намеков на романтику. Но... произошло.

Какое-то время у меня кружилась голова, а когда мне все-таки удалось остановить плывущую вокруг меня комнату, я был на грани обморока. Я чувствовал себя глубоко уставшим и мог думать только о моем отъезде в десять часов...

Прошло время, которое должно было пройти.

Она уже спала.

Я осторожно встал.

Из репродуктора тихонько зазвучал мой голос, исполняющий одну из моих самых популярных в то время песен. Не помню какую. Я улыбнулся. Портье узнал меня и ожидал хороших чаевых.

Я встал и оделся.

Звякнул телефон, и я бросился к аппарату. Меньше всего мне хотелось, чтобы Монтсе проснулась. Это портье звонил мне. «Ваше время, сеньор». Я ничего не сказал. Осторожно положил трубку. Монтсе не пошевелилась, и я перевел дыхание.

Я постарался, насколько было возможно, привести в порядок свои волосы. В тот момент меня не очень волновал мой внешний вид.

Обернулся и посмотрел на спящую Монтсе. Она спала и улыбалась. Только плечи высовывались из-под одеяла...

Тогда она показалась мне красивой. И я ее лучше понял...

Я также понял многое другое.

Мне захотелось оставить ей денег на столе. Вдруг я почувствовал, как меня схватили за запястье. Ее сон был притворным. Пока я одевался, она наблюдала за мной, притворяясь спящей.

Она крепко, но ласково держала меня за запястье той руки, которой я собирался положить деньги.

Она улыбалась.

Никогда не забуду ту улыбку, в которой было столько всего... не знаю... Некоторые улыбки, кажется, способны рассказать о целой жизни.

Потом она нежно говорила со мной.

Ее голос был совсем, совсем другим... мягким, мелодичным, словно она потеряла всю ту жесткость, ту хрипоту, которая была в нем раньше:

– Нет, не оставляй ничего, пожалуйста... Такие женщины, как я, не всегда делают это за деньги, понимаешь? Я хочу, чтобы, когда ты станешь настоящим взрослым мужчиной, ты вспомнил бы обо мне. Вспомнил бы о Монтсе... Я ведь люблю тебя по-своему, понимаешь?.. Все было так красиво... Ты такой мальчик... У меня есть сын твоих лет.

Я не ответил. Мне нечего было на это ответить, да и никогда не будет.

Знаю, что тоже улыбнулся.

Я спрятал деньги и снова попытался привести себя хоть немного в порядок. Я сделал все, что мог. Когда я обернулся, чтобы попрощаться, Монтсе уже спала. По-настоящему.

Дверь комнаты закрылась за мной. Я спустился на лифте.

– Добрый день, сеньор.

Поднявшись по эстакаде парковки, я вышел на улицу.

На площади Каталонии уже были тысячи людей. Жизнь продолжалась вокруг меня, словно все то, что произошло в ту ночь и в то утро, было не реальным. И не имело никакого значения.

Да во многих смыслах и не имело...

Я не взял такси. Отель был в двух улицах от площади.

Поднявшись к себе, я упаковал чемодан и приказал отнести его в мой «Дофин».

Мне вдруг стало так пронзительно грустно.

Или печально.

Пако ждал меня внизу.

Не помню, сказали мы друг другу что-нибудь или нет.

Мы поехали в Мадрид.

Я ехал молча.

В течение недолгого времени Пако уважал мое молчание. Когда же любопытство взяло верх, он решил меня допросить:

– Ну же, рассказывай. Ты ничего мне не расскажешь?

Не отводя глаз от трассы, которая открывалась передо мной, я нехотя бросил:

– О чем, Пако?

– Старик, ты чересчур скрытен! Ну, не хочешь – не говори... Но я могу себе представить... да?

Я не смотрел на него.

– Только ничего себе не представляй и будь аккуратнее на поворотах.

– Но, малыш, друзья все рассказывают друг другу!

– Может быть... но я нет. Я – нет.

Внутри меня, очень глубоко, звучали последние слова Монтсе: «Я хочу, чтобы, когда ты станешь взрослым мужчиной, ты вспомнил бы обо мне...»


Видишь, Монтсе. Я тебя помню.


## Глава XVI. Пиаф. Менсфилд и «Мистер Вселенная». Черина. Фейерверк

Итак, начну с того, на чем остановился, чтобы отдать должное воспоминаниям о женщине, которой я мог бы приходиться сыном.

Из-за спешки Бермудеса нам с Пако пришлось взять билеты на первый же самолет, следующий по маршруту Париж–Мадрид. Звонок Бермудеса в Париж был настолько срочным, что мы прямо из мадридского аэропорта Барахас поехали на Гран Виа, 62.

– Папи, что случилось? Что за спешка? Ну, и чем я буду заниматься завтра?

И тут Бермудес несказанно обрадовал меня:

– Будешь участвовать в Fallas de Valencia[12], в гостинице «Дель Трок». Тебя ожидают народные гуляния в Валенсии! Ну как, хорошая это новость или плохая?!

– Ничего иного от тебя и не ожидал, – ответил я ему с серьезным видом, поскольку не мог доставить Бермудесу удовольствия увидеть, как счастлив был, услышав это известие. Вот такой я человек... нехороший... Ну, что ж поделаешь?!

Однако какую же радость он мне доставил!

Поехать на Fallas de Valencia, причем в один из самых знаменитых отелей, – а их было два: «Трок» и «Фок», – безо всякого преувеличения, было огромной для меня радостью!

Для тех, кто не знаком с золотым веком этих двух гостиниц, я должен пояснить, что через них прошли самые знаменитые зарубежные звезды эпохи. Такие как Джонни Халлидей, Сильви Вартан, Диана Доре, Том Джонс – впоследствии мой большой друг, – Пол Анка, Паташу, Шарль Азнавур, Марлен Дитрих и еще очень, очень длинный список великих, мирового уровня артистов. Так что легко представить себе безмерную радость, охватившую меня при этом известии. Контракт на участие в Fallas de Valencia давал мне возможность попасть в обойму великих грандов. Таким образом, был разорван порочный круг... Валенсия – это еще не Мадрид, но мы постепенно сближались.

Итак, я продолжу словами Пако Бермудеса, сказанными им в тот памятный для меня день:

– Сильви Вартан и Джонни Халлидей поселятся в одном из двух отелей, я пока не знаю, в каком. Там же будет и Джейн Менсфилд. Ты поедешь в другой, тот, в котором будет выступать Марлен. Надеюсь, ты не будешь в претензии и за то, что я добился твоего участия в самом главном вечере – в Гала-концерте. Теперь можешь начинать меня благодарить. Или нет, малыш?

Эта новость была еще лучше! Я стану участником не только Fallas de Valencia, но и буду выступать в Большом Гала-концерте, когда все «золотые столы» занимают самые состоятельные валенсийцы! Вот уж где было золота... Не разберешь, за каким столом больше!

Тогда столы – не знаю, как сейчас, – были в частном владении, как ложи театра «Liceo» в Барселоне. «Владельцы» соревновались друг с другом по части их роскошного оформления. Это была демонстрация могущества разных семейных кланов.

Мое выступление должно было проходить, как обычно пишет официальная пресса, в несравненной обстановке. Во время Гала-концерта столы, накрытые дорогущими, роскошно обрамленными скатертями, должны были блистать большими золотыми канделябрами, а кроме того... – Бермудес еще долго донимал меня подробным описанием невообразимой роскоши, чем я вас донимать не буду, ибо не хочу стать таким же нудным, как он, когда рассказывал о чудесах своих достижений и деяний на благо моей карьеры.

– Людмила Черина тоже будет выступать в твоей гостинице. Неплохая компания! А?! Как ты считаешь?

– Послушай, папи, это очень хорошо. Очень. Ты даже представить себе не можешь, как я тебе благодарен. Хотя согласись, ты рассказываешь об этом уже битый час...

Бермудес завел обыкновение внезапно становиться глухим всякий раз, когда я по привычке принимался ему дерзить, так что он продолжил говорить словно сам с собой, как будто я еще и вовсе не вернулся из Парижа.

– Так. Значит, Вартан и Халлидей в этом... а Марлен с малышом в другом, и... Не утомляй! Да, не забыть о Пиаф!

Он вдруг поднял голову. Заторможено поглядел на меня, словно видел впервые... И рассеянно проронил:

– Малыш, с этой работой голова просто кругом идет... Я тебе говорил, что ты будешь выступать с Пиаф?

Он, конечно же, прекрасно знал, что ничего о Пиаф мне не говорил. Он попросту ждал подходящего момента, чтобы вволю насладиться моим потрясением. Однако я не дал ему полюбоваться, как я хлопнусь в обморок от такой новости. Хотя, если честно, был на грани этого. Помню, в глазах у меня потемнело, а голова закружилась со скоростью в две с лишним тысячи оборотов, но мне удалось с собой справиться.

Я был, как кремень.

– Ладно, малыш, думаю, что это всё. А ты как думаешь?

Спустя время я стал понимать, что Бермудес своей манерой выдавать информацию буквально по капле старался показать свою значимость. Я никогда не сомневался – ни тогда, ни сейчас – в том, что «Папочке» и самому доставляло огромное удовольствие договариваться для меня о чем-либо важном. Однако в тот конкретный момент я не мог ему простить (сегодня уже – да) той издевки, с которой он мне об этом сообщал.

– Ах да, чуть не забыл! Поскольку ты будешь на одной афише и в одной программе с Пиаф, я вынужден буду заявить тебя более мелким шрифтом.

Возможно, я и поступил неправильно, не сказав ему о том, что чувствовал тогда на самом деле, и не объяснив, до какой степени для меня сам факт работы с одной из самых обожаемых мною в мире артисток был больше, намного больше, чем я мог когда-либо мечтать... Наверное, нужно было признаться, что в тот момент я испытал глубочайшее счастье и благодарность, почувствовав себя отчасти избранным, но... Но ведь Бермудес именно этого и ждал, не сомневаясь в своем уме и прозорливости!

Поэтому я, не глядя на него и не благодаря, лишь сухо обронил:

– Ради Бога, папи, еще чего не хватало! Как может быть иначе? Она же... Пиаф!.. Тебе абсолютно не о чем беспокоиться. Даже если бы я был уже «кем-то», мне и тогда следовало бы из скромности промолчать! Посмей я что-нибудь вякнуть, любой бы счел меня дрянью... Спасибо, папи. Нет, правда, ты представить себе не можешь, как я тебе благодарен.

Я поднялся и, не ожидая его ответа, без единого слова вышел из кабинета.

Не знаю уж, сколько дней я щипал себя: я все еще не мог поверить... Я буду петь вместе с моей Пиаф! Пиаф и Рафаэль... Пусть даже мое имя на афише будет набрано самым мелким шрифтом... О чем только думал иногда Бермудес! Что я буду переживать, какими буквами, большими или маленькими, наберут мое имя рядом с великой Пиаф?!

Я находился в состоянии полной эйфории, видя себя уже в «Олимпии».

Как выяснилось позже, я был не так уж и неправ, кроме, разве что, эйфории...

К несчастью, Эдит Пиаф очень серьезно заболела и вскоре умерла. Прежде, чем уйти с афиши жизни, она ушла с афиш Fallas de Valencia. Я глубоко переживал ее смерть, потому что давно и отчаянно боготворил ее. Попасть на афишу с таким величайшим мастером сцены – огромное событие в моей жизни.

Всю Европу облетела весть о тяжелом состоянии здоровья Пиаф. Вместо нее пригласили Жюльет Греко. Это произошло в самый последний момент, и я никогда не забуду расклеенных по всей Валенсии афиш, анонсирующих наш совместный с Пиаф концерт, хотя раньше я даже в мыслях не мог такого предположить.

По тому, как я сказал о замене Пиаф на Жюльет Греко, может показаться, будто я воспринял эту вынужденную замену, как нечто естественное. Однако это не так. По правде говоря, я даже не думал о Жюльет в тот момент и отнесся бы точно так же к любому, кто должен был бы заменить Пиаф. Для меня, по крайней мере, Пиаф незаменима. Никто так и не смог занять ее нишу. Смотрите, она ведь до сих пор свободна! Для меня Пиаф была и будет самым незабываемым явлением, которое я когда-либо видел или слышал на сцене. Никто не пел и не споет о любви так, как это делала она! Словами невозможно описать такую харизматичную и непревзойденную никем личность, как АКТРИСА ПИАФ! Я храню афишу нашего с ней совместного, так и не состоявшегося концерта, я храню программу того концерта, как глубоко личные и бесценные реликвии.

И все это, кстати сказать, стало еще одним доказательством того, что Случай, Удар Судьбы, Рок или что-то еще в самый неподходящий момент могут сыграть с нами злую шутку.

На афишах, расклеенных уже по всей Валенсии, мое имя действительно было набрано меньшим шрифтом, чем имя легендарной Пиаф. Намного меньшим, но все-таки набрано! И все это было чудесно... да, но... Мое имя оказалось набрано с ошибкой, через «f». Каких трудов мне стоило это «ph», а вся Валенсия, за какие-то мои грехи, была обклеена афишами, возвращающими меня к Rafael'ю.

Теперь это уже воспринимается, как анекдот, – анекдот, в котором, тем не менее, есть доля истины, а тогда я был очень расстроен.


О своем выступлении вместе с Греко я уже рассказывал ранее на страницах этих воспоминаний.

Если оставить в стороне – хотя для меня это очень трудно – печальные обстоятельства, касающиеся Пиаф, то должен сказать, что во время моего первого выступления на Fallas de Valencia случались довольно забавные вещи. Особенно, если посмотреть на них сегодняшними глазами.

В начале праздника одним из «звездных» выступлений было выступление Джейн Менсфилд (надо признать, что она никогда не была актрисой и в еще меньшей степени певицей). Учитывая тяжелые времена, переживаемые тогда страной, приехала она с абсолютно несоразмерным контрактом, с точки зрения ее котировки. Ей платили безумно много. Просто чертову уйму денег. Это выглядело еще более непомерным, если принять во внимание ее персональный вклад в великолепие тех празднеств.

Менсфилд прилетела в Валенсию прямиком из Лос-Анджелеса на личном самолете в сопровождении супруга, завоевавшего в том году звание «MisterUniverso»[13]. В аэропорту ее встречал Хавьер Мир, поскольку был одним из немногих, кто мог свободно говорить по-английски.

Итак, Хавьер поехал встречать Джейн. Прошел час, два, а самолета все не было. Наконец он прибыл с огромным опозданием. И ничего удивительного, ведь экипажу, как оказалось, не был известен даже точный маршрут. Он с таким же успехом мог приземлиться и в Манисес[14]и на Мальте, тем более что ни сама Джейн Менсфилд, ни ее супруг, «MisterUniverso», не имели ни малейшего понятия о том, по какому поводу вообще они прилетели в Валенсию. Они знали, разумеется, что зачем-то им сюда надо, но вот зачем?..

Хавьер Мир, будучи очень дипломатичным человеком и стараясь скрыть свое раздражение по поводу опоздания самолета, встретил их у трапа. Вручив букет и произнеся приличествующие случаю слова, он попросил их поторопиться, учитывая, что уже было 17.30, а выступление должно было начаться в семь, а сеньоре Менсфилд еще предстояла репетиция.

– Madam, I'm afraid it is getting quite late, for I assume you would like to have a rehearsal before your show. (Сеньора, боюсь, что уже немного поздно, а вы, очевидно, захотите перед выступлением провести репетицию...)

Джейн, которая, очевидно, даже не представляла себе, где находится в данный момент, и которой было абсолютно на все наплевать, в том числе и на дипломатические изыски Мира, изумленно воскликнула:

– Rehearse? Rehearse for what? (Репетировать? Зачем репетировать?!)

Хавьер, который именно для этого приехал в аэропорт, продолжая играть свою роль, ответил ей:

– Well, Miss Mansfield, the songs for your show, I guess. (Ну, сеньорита Менсфилд, очевидно, песни вашего выступления, как я могу предположить...)

– Oh! But, do I have to sing? (А я, что, еще и петь должна?!) – простодушно поинтересовалась Джейн.

Она приехала одна, без музыкантов и вообще без ничего. При ней был лишь ее «MisterUniverso», так, на всякий случай, вдруг пригодится (и, как мы увидим, пригодился). Ей было абсолютно все равно...

– Okay! Do you say I have to sing? No problem at all, I'll sing. I don't know quite what yet, but I'll sing(О'кей, так вы говорите, что я должна петь? Нет проблем. Я спою. Я еще не знаю, что, но спою), – сказала Джейн, весело, удивленно и жизнерадостно.

(Сегодня что-либо подобное было бы невозможно, а тогда... не знаю, в то время страна жила совсем по другим канонам. Совершенно невероятные вещи сходили с рук... И именно эта нелепица, очевидная с высоты сегодняшнего дня, придает этой истории такую пикантность. Комиссия по проведению празднеств, с председателем во главе, с огромной, просто чрезвычайной серьезностью относилась к участию в празднике Джейн Менсфилд. И я абсолютно уверен, что везде, где только можно было, все они кичились суммой, которую им пришлось выложить, чтобы заполучить такую «выдающуюся» артистку, за что их сограждане никогда не смогут отблагодарить их по достоинству.)

К счастью, у них был пианист. Как мы вскоре увидим, больше Джейн ничего и не нужно было.

Ко всему прочему, мисс Менсфилд с абсолютной невозмутимостью заявила Хавьеру, что единственной песней, которую она знала на итальянском языке, была «Volare», ну, а поскольку испанский и итальянский идут где-то рядом, то никто и не заметит... и другие несуразицы того же калибра.

Хавьер рассказал мне об этом тем же вечером, и мы оба чуть не умерли от смеха. Но тогда на его лице не дрогнул ни один мускул, он даже не счел нужным продолжать говорить с ней на английском и, мысленно послав ее к черту, обронил на своем чистейшем кастильском:

– Да ладно, ничего, пойте то, что лучше всего знаете.

Она знала мало, очень мало...

Хавьер Мир, кроме того, что был дипломатом, был еще невозмутимым шутником.

Ее отвезли в гостиницу. А когда пришло время выступления, Джейн Менсфилд вышла на сцену в потрясающей всякое воображение, суперкороткой мини-юбке. Прежде всего, в то время, да за такие деньги, с такими хорошо представленными прелестями – а надо было видеть, как хороши они были, – ей стоило лишь показать «остальное», и весь мужской сектор был бы у нее в кармане... если бы мини-юбки были с карманами.

У всех немедленно отвисли челюсти и потекли слюнки...

Тогда, на плохом ломаном итальянском, Менсфилд сказала почтенной публике, что споет «Volare», и что она, публика, должна будет подпевать ей: Оо, Оо, Оо! И начала скорее выкрикивать, чем петь: «Volare», а все – «Оо, Оо», а она – «Cantare», и публика – «Оо, Оо, Оо, Оо!»

В общем, никакого удовольствия...

Но публика развлекалась от души.

В тот день я был свободен от выступлений, поэтому был непосредственным свидетелем того, о чем рассказываю. То есть, я знаю все это из первых рук: из моих собственных. И ни капельки не преувеличиваю.

Будучи хорошенькой до умопомрачения, с лицом полной луны, Менсфилд со своей забойной «Volare» имела оглушительный успех.

Первую строфу еще можно было разобрать. Во второй уже нельзя было разобрать ни слова. Однако, что касается публики, то она, как гномы из «Белоснежки», стройно продолжала свое «Оо, Оо, Оо, Оо». Таким образом Менсфилд повторила «якобы» две первые строфы я уж и не знаю сколько раз!

Этим она с лихвой выполнила свои артистические обязательства.

В те времена от зарубежных артистов требовалось совсем немного. Уже один их приезд кое-что да значил. Однако для «Volare» в исполнении Менсфилд был зарезервирован грандиозный финал, достойный всех самых значительных артистических событий.

Такому шоу, – ну, назовем его «мини-шоу», поскольку оно длилось не более десяти минут, – необходим был завершающий аккорд. И лучше – не один...

Если сам музыкальный номер (вкупе с пиршеством для глаз, которое по тем благочестивым временам дорогого стоило) буквально заворожил почтенную мужскую половину публики... то справедливо было бы предположить, что финал праздника должен был повергнуть в неистовство ее женскую часть. Благородных дам, так сказать.

Поэтому появился «MisterUniverso», в некоем подобии плавок. Такого предмета одежды испанки не видели едва ли не со времен Тарзана, да и то в кино. Было непонятно, что он прикрывает!

Мужчины, так сказать, безумствовали от нее и от всех «остальных ее прелестей», женщин же в полный восторг привел сам «MisterUniverso». Перед сотнями жадно распахнутых глаз, официально скромных и стыдливых (глаз, я имею в виду), пригожий сеньор немного побравировал мускулатурой торса, сделал несколько прогибов и поиграл – увы, недолго, – бицепсами и трицепсами. Эта гора напрягающихся и расслабляющихся мускулов заставила всех сеньор, увешанных драгоценностями, нервно пританцовывать и точить слюнки от вожделения.

Грандиозный финал, а также завершающий аккорд заключался в том, что он уносил ее со сцены, подняв над собой одной рукой, как это делают в кино официанты, несущие над головой подносы с фазанами, – с той лишь разницей, что здесь все было «вживую», и она словно заменяла собой фазана. Джейн неплохо смотрелась наверху, и он – не хуже, весь из себя молодец – внизу, удерживая ее одной рукой. Сколько же должны были весить все «остальные ее прелести»!

Ну полный бред.

А публика: «Браво! Бис! Повторить!»

Но нет! Не повторили!

Они должны были возвращаться в Лос-Анджелес на своем частном самолете. С таким-то номером их записная книжка должна была трещать от контрактов.

Я так полагаю...


На следующий день привезли Людмилу Черину. Эта великая звезда танцевала «Умирающего лебедя» под фонограмму... поскольку, как мы вскоре увидим, было бы совсем непросто привезти для этого всю лондонскую филармонию...

Я хочу предупредить, что во всем, что вы сейчас читаете, нет ни преувеличения, ни грамма злого умысла. Ну, может быть, лишь небольшая толика насмешки.

Но вернемся к выдающейся балерине.

Ее номер длился ровно столько, сколько необходимо лебедю для того, чтобы перейти в мир иной. Черина приехала для того, чтобы умереть, и точка! Да, она танцевала, но это было все равно что умирать. Я не знаю, сколько минут Чайковский[15] отвел лебедю в своей партитуре для изящной смерти, однако в личной версии Чериной он скончался уже через шесть или семь... Она закончила, едва начав, но публика долго ей аплодировала. Ну, конечно же, она была весьма недурна собой, речь шла о хорошо сложенной, высокого роста сеньоре, наилучшей из балерин. Со многими «наи». В общем, кругом сплошные «наи»...

Бедняжка (это так, к слову, поскольку свое она получила) приехала лишь для того, чтобы умереть вместе со своим лебедем, и продолжалось действо всего несколько минут, ровно столько, сколько для этого понадобилось водоплавающей птице.

К Бермудесу, который на Гала-концерте лично занимался Чериной, подошел председатель комиссии по организации празднеств и спросил:

– Послушайте, и это всё?!

– Что всё?! – переспросил тот, прикидываясь «шлангом».

Но председатель высочайшей комиссии продолжал настаивать:

– Что, больше ничего не будет?

Бермудес, большой мастер своего дела, привел неотразимый аргумент:

– А что вы хотите? Ведь речь идет о совершенно деликатном, чувствительном и исключительном.

– Да, да, конечно. Но разве нельзя станцевать еще раз?

На что Бермудес ну очень серьезно ответил:

– Но, Господи, как я скажу этой великой даме танца: не могли бы Вы станцевать еще раз?! Послушайте и поймите, это просто невозможно! Если вы хотите, чтобы она станцевала повторно, то сами и попросите ее об этом. А я слишком уважаю балетных прим. Так что пойдите и узнайте, не желает ли она умереть еще раз?

Представитель комиссии по организации празднеств, даже облеченный такой высокой должностью, все же не осмелился подойти с просьбой к балетной диве, несмотря на последние минуты, которые оставались лебедю для встречи с загробным миром.


А теперь речь пойдет о серьезном – это словно говорить об иных мирах и планетах. Сейчас пришел черед Марлен Дитрих, одной из самых элегантных и загадочных женщин, каких я когда-либо знал.

Марлен потребовала, чтобы ей постелили ковровую дорожку от ее гримерной и до самой сцены – огромную, длинную и широкую ковровую дорожку. Еще бы, ведь она надевала свое знаменитое манто из лебяжьих перьев, стоившее уж не знаю сколько миллионов. Марлен действительно была великолепна, и, конечно, ей не хотелось, чтобы лебяжий шлейф волочился по земле, разве что только по ковру.

Кто-то попытался убедить ее с очень испанской логикой: «Послушайте, мы все его понесем».

Однако Марлен очень хорошо знала, чего хотела: «Ни в коем случае. Я выйду в моем манто, и оно будет касаться только ковра. Иначе я вообще не выйду!»

Вынуждены были укрыть сцену ковром и положить ковровую дорожку от гримерной до сцены. Припоминаю, что под этим манто, которое мягко, чувственно и нежно ниспадало с ее плеч, – на ней было импозантное, телесного цвета платье с легкой вышивкой. Оно было таким же нежно-шелковистым, как и ее собственная кожа. Она казалась обнаженной. Ее фигура была безупречной, несмотря на годы, и вся она была обворожительной и незабываемой. Очень эффектной!

Я помню, что она пела «La vie en rose», а учитывая, что она была очень дружна с Эдит Пиаф, это можно было расценивать как чествование тяжелобольной артистки. На меня тогда это произвело очень сильное впечатление...

Буквально через мгновенье она сменила свое великолепное платье на знаменитый костюм – фрак с очень короткими брючками, котелок и трость с посеребренной рукояткой – и спела на немецком языке «Lola». «Lola» – это знаменитая песня, с которой Марлен стала звездой, снявшись в незабываемом фильме «Голубой ангел».

Свой великолепный спектакль она завершила лихим степом, чем привела публику в совершеннейший восторг. Зрителям казалось, что перед ними была сама Богиня. В каком-то смысле, так оно и было. Конечно же, она была Богиней!

Золотое время Fallas de Valencia!


Я жил в небольшом отеле, располагавшемся на площади Generalitat. Это было приятное и гостеприимное место... если бы только я не попал туда в разгар празднеств!

А так, конечно, в шесть часов утра петарды начинали взрываться, словно их бросали мне под кровать, из-за чего мне приходилось прикрывать голову всеми имеющимися в наличии подушками в попытках хоть как-то приглушить грохот этой канонады...

В довершение всего – фирменный валенсианский фейерверк, «стреляющий» очередями.

Еще подушек, пожалуйста!..

Должен сказать, что я фигурировал на этих празднествах и в виде «куклы»; в конце, согласно закону и обычаю, мою куклу сожгли. Для человека, вдохновившего устроителей праздника на создание такой куклы, – в данном случае для меня, – было большой честью видеть ее, объятую пламенем, в ночь всеобщего сожжения.

Великая честь!

В те моменты моей биографии Бермудес вместе с Пако Гордильо полностью взяли на себя всяческую заботу обо мне.

К тому времени я был уже в Испании достаточно популярным. Тем не менее, увы, мне предстояло еще заниматься тем, чего я предпочел бы вовсе не делать...


## Глава XVII. «Ноги этого сопливого щенка никогда не будет в моем зале!»

В Мадрид я возвращался уже в рамках выступлений во «Флорида Парк», известном всей Испании, очень престижном зале, расположенном в парке Retiro.

Я чувствовал себя стрелой, неудержимо летящей к цели...

У меня было несколько дней выступлений. Дней, которые явились подтверждением того, о чем уже не раз говорили сотни людей: «Этот Рафаэль собирает полные залы...»

Мое имя превратилось в устойчивый соблазн, даже для особо требовательной публики. Сказалось выступление в Морском клубе Хихона, поднявшее его престиж, огромный успех на Fallas de Valencia – так много значивший по тем временам, – а до того успех в «Парилья дель Рекс»... Все эти победы не ускользнули от внимания наиболее расторопных импресарио.

Естественно, что владельцы залов и их администраторы всегда рыскали в поисках золотого «крючка», волшебной «приманки», с помощью которой можно было бы изо дня в день заполнять залы публикой. И я начал превращаться в такую приманку.

Подсознательно я понимал, что нахожусь еще очень далеко от того места, куда стремился и где заслуживал быть. Что мне еще только предстояло достичь всего того, что принесло бы удовлетворение.

Но это не имело значения. Я следовал дальше, своим путем, и каждый вечер, завершая дневные труды, повторял себе: «Сегодня ты тоже еще не достиг потолка».

Для такого человека, как я, потолок с каждым разом поднимается все выше и выше, но это не причина для уныния – совсем наоборот! Потолок – это небо, а небо недостижимо. Или все-таки достижимо? Лестница – все выше и выше, и будет уходить вдаль, а артист должен подниматься по ней, даже если каждое утро, проснувшись, будет обнаруживать, что ступенек стало больше. Вот где стимул и цель! И для меня это как раз то, что означает путь наверх. Кто-то может развернуться и пойти вниз – спускаться намного легче... Еще удобно найти на более или менее подходящей высоте лестничную площадку для того, чтобы отдохнуть, – ведь легче всего обмануть самого себя... Однако в дальнейшем, если ты настоящий боец, ничего, кроме жалости к себе, не ощутишь, а если ты таковым не являешься, то тебе будет достаточно назвать эту лестничную площадку «конечной целью», и твой самообман, твоя собственная ложь позволят тебе и дальше жить потихоньку. Я много думал об этом... Мне нелегко облечь все эти мысли в слова, чтобы они не выглядели банальной болтовней, но все же хочу подчеркнуть: если в тебе заложен стержень победителя, ты никогда не сможешь смириться и в глубине души все время будешь себя истязать (а на сцене – терзать), ибо цель, даже если ты станешь это отрицать, лежит гораздо выше. Завтра... Слава Господу, всегда есть завтра... И благодаря Ему же, «завтра» – это больше, чем слово. Это вопрос. Большой вопрос.

А завтра что?

Нужно подниматься.

Всегда есть следующая ступень, ведущая еще выше. И если, поднимаясь, ты споткнешься и скатишься на много ступеней вниз, то существует это спасительное «завтра». Для того, чтобы вновь подняться, а если нет – ну, значит, не судьба. Если во время падения ты повредишь душу – значит, не повезло. Меня с детства учили одной поговорке: «Всяк подымающийся должен спуститься», мне она почему-то категорически не нравилась, казалась совершеннейшей глупостью из тех, что говорят, лишь бы что-то сказать. Если бы с самого детства я говорил себе: «Для чего же мне подниматься, если потом я упаду?», то я бы не стоял на той ступеньке, где нахожусь сейчас, и не имел бы желания подниматься еще выше.

Однако, довольно философии...

Итак, мы остановились с вами на «Флорида Парк» – своего рода лестничной площадке, не так ли? Правда, на тот момент «Флорида Парк» был неплохой лестничной площадкой, и грех мне было жаловаться. Но я это делал, и делаю до сих пор. Я всегда чем-то недоволен. Моя нетерпеливость превратила меня в пожизненного «нытика». И как всегда, мне только 23 года... Однако вперед, а то не останется времени для сетований!

Жизнь всегда благосклонна к тем, кто умеет держать себя в руках – что для меня весьма сложно – и умеет ждать, не оставаясь на месте... Дорогу осилит идущий...

К примеру, владелец «Павильона», бедолага, надменно заявил в тот день, когда я начал свое восхождение, – помнится, вскоре после того, как выиграл конкурс в Бенидорме: «Ноги этого сопливого щенка никогда не будет в моем зале!»

И, разумеется, ошибся. А поскольку мне очень нравится быть благородным, я не стал припоминать ему эту его фразу в тот день, когда он чуть ли не на коленях умолял Бермудеса, чтобы я спел в «Павильоне». По моему пренебрежительному молчанию – а у меня это очень неплохо получается, – по нежеланию даже смотреть в его сторону, пока мои менеджеры вели с ним переговоры, он понял, что мне не хуже него известно об этой фразе...

И словно в насмешку над этим типом, к вящему его унижению, этот зал тоже стал собирать гораздо больше публики, чем до моих выступлений. Вот тебе и «сопливый щенок»!

«Флорида Парк» и «Павильон» были местами почти обязательными для туристических программ, позволявших приезжим лучше узнать Мадрид. Это были очень хорошие времена для туризма. И для меня – тоже. «Флорида Парк» стал для меня лучшей витриной для представления самым важным персонам в мире американского шоу-бизнеса – как Севера, так и Юга: импресарио, промоутерам, а также журналистам и писателям... Влиятельнейшим людям, которые, кроме неизбежного ночного Мадрида, смогли увидеть и услышать Рафаэля.

Я это знаю, поскольку не один раз, во время турне по Латинской Америке или США, ко мне подходил кто-нибудь из больших шишек шоу-бизнеса и говорил: «Я видел тебя во "Флорида Парк", в шестьдесят таком-то году, и с тех пор мечтал подписать с тобой контракт». Для того чтобы собрать урожай, необходимо сначала что-то посеять. В то время я еще выступал в роли сеятеля, и некоторые контракты с заокеанскими импресарио были подписаны именно после тех выступлений во «Флорида Парк».

И снова, как уже не раз говорилось в этих мемуарах, здесь сработала смесь упорного труда и случая – и, кстати, первого в ней больше, чем второго...


И вот, наконец, мой второй международный прыжок.

На самом деле – я говорю это, поскольку мне нравится быть точным, – это был не второй прыжок, а третий. В действительности, Париж стал моим вторым международным прыжком. Первый имел место почти на заре моей жизни. Когда я еще не смел и мечтать о таком успехе, произошел мой первый выезд за рубеж – и очень удачный. Это была победа, на которую я не обратил никакого внимания – помните? Я был еще совсем маленьким, меня тогда звали Фалин, и церковный хор, в котором я принимал участие, выехал в Австрию, в Зальцбург.

Однако вернемся к моему второму зарубежному прыжку, когда я был уже Рафаэлем. Это был прыжок в Турцию, где мне оказали великолепный прием.

Я жил в Хилтоне, в старом Хилтоне.

Несмотря на успех в Стамбуле, воспоминания об этом экзотическом международном опыте всегда навевают на меня грусть и печаль, смешанную с жалостью и беспокойством. А все из-за того, что там нас захватили Рождественские праздники, и хотя мы очень скучали по своим близким, ностальгия по нашей национальной кухне была особенно сильной. Я знаю, что на вкус и цвет товарищей нет, и все же, без всякого желания обидеть, хочу сказать, что турецкая кухня мне совсем не понравилась. Может быть, из-за жира, на котором там готовят, может быть, из-за всепроникающего запаха, может, из-за чего-то еще...

Помню как сегодня, это было так грустно: все мое рождественское меню состояло из французского омлета. Пир горой, нечего сказать!..

В Стамбуле я купил себе кожаное пальто с замечательным каракулевым воротником, именно тогда я увлекся такого рода одеждой. К счастью, это увлечение вскоре прошло. Я рассказываю об этих пустяках, поскольку, помнится, был в этом дорогом, не буду отрицать, пальто, когда «не» попал в армию; оно вызвало чрезвычайное раздражение «очень любезного» лейтенанта, который обозвал меня придурком и выгнал вон из казармы и с военной службы...

В Турции у меня было любовное приключение...

Это смачная, в обоих смыслах, история (шутка!) об одном достаточно сильном увлечении испанкой, которая являлась, ни больше ни меньше, невестой привезшего меня туда представителя. На некоторое время я «умыкнул» у него невесту. Но не спешите кидать в меня камни, это был не мой грех. Скорее, небольшое предательство с ее стороны по отношению к жениху. В конце концов, это были их проблемы, а не мои. Мне поднесли на подносе пирожное, и я его съел. Вкус был изысканный, смею вас заверить!

Из Стамбула я отправился в Ливан, а точнее, в Бейрут.

Там я выступал вместе с Петулой Кларк и Сальваторе Адамо.

Петула Кларк уже была знаменитой, а Адамо начинал, примерно так же, как и я.

Я дебютировал в «Le Paon Rouge» («Красный Павлин»), концертном зале легендарной гостиницы «Фениция». Это небольшое изысканное помещение вполне соответствовало своему контингенту. Вместе с Петулой и Адамо мы просто взорвали его. Я заметил среди присутствующей публики некоторый, все возрастающий процент рафаэлистов. Почти как у моей публики из Хихона, по крайней мере, так мне показалось. Здесь должна была также выступать Патриция Карли, французская певица итальянского происхождения, с довольно скверным характером, хорошо известная в то время во Франции и франкоязычных странах, находящихся под французским влиянием.

Кстати, почти все артисты, кроме Петулы, Адамо и меня, выступавшие в таких первоклассных залах, как «Фениция», естественно, были французами.

Ливан был известен тогда как ближневосточная Швейцария, а Бейрут был очень эффектным городом, поэтому мне кажется абсолютно невообразимым его последующее разрушение. Разрушить такой живой, прекрасный город – это просто не укладывается в моей голове. Хотя говорят, что он начинает возрождаться из пепла. Дай-то Бог!

Еще раз повторюсь, что о политике я – ни словом, ни помыслом... поскольку не располагаю необходимыми для рассуждения материалами. Иногда мне попросту не хватает информации, а иногда ее слишком много. Иногда я не высказываю своего мнения, поскольку событие, по своей сути, кажется мне настолько чудовищным, что я не знаю даже, что и сказать. Я не способен понять, – и тем более, согласиться, – что существуют причины, способные оправдать разрушение или смерть. Я – сторонник здравого смысла и рассматриваю события, не принимая чьей-либо стороны. Не безучастно, но очень осторожно, поскольку и негатив и позитив воспринимаю довольно эмоционально, как любой нормальный человек. Однако без стремления сказать по поводу того, что от меня не зависит, свое категоричное: «Это должно быть так!» Мне может что-то нравиться или не нравиться, однако не думаю, что мое мнение будет иметь какой-либо вес... исключительно потому, что оно мое. А поскольку оно все-таки мое, то я оставлю его при себе. Слишком много мнений развелось, которые абсолютно ничего не решают, чтобы к ним добавлять еще и свое!

Отель «Фениция» очаровал меня с первого же мгновения, особенно его концертный зал – «Le Paon Rouge», – я уже говорил о его изысканности и утонченности. Это был весьма роскошный и очень, очень дорогой зал. Однако было в отеле еще одно помещение, которое буквально ослепило меня, едва я поднял глаза вверх. Для меня, не имеющего тяги к спиртному, бары – это места, которые ни о чем мне не говорят, каким бы экстравагантным ни был их интерьер, однако бар отеля «Фениция» меня просто ошеломил. Ошеломил, как никакое другое место, а уж каких только красот, роскошных и удивительных мест не видели мои глаза. Однако бар отеля «Фениция» сразу же завоевал пальму первенства. Так что при любой возможности я с радостью сбегал, чтобы посидеть в его невероятном антураже. Тогда я еще не пил, в первую очередь потому, что был несовершеннолетним и мне бы алкогольные напитки не отпустили.

Бар представлял собою нечто чрезвычайно занимательное. Интерьером ему служили ноги и ступни людей, плескающихся в бассейне, расположенном над баром и сделанном из толстого стекла. Интерьер из живых, мокрых ступней и ног! Они были похожи на рыб, плавающих в аквариуме. Трудно даже представить себе, какие глупости делают люди, окунаясь в бассейн. Какие формы могут принимать две ступни и пара ног по воле купальщика.

Я был просто сражен этой картиной. Я впервые видел нечто подобное. Когда у меня была возможность, я выходил из номера, что очень не характерно для меня, и спускался, чтобы посидеть за стойкой бара. Все остальные посетители занимались своими напитками. Я – нет! Я наслаждался зрелищем. Заказывал себе фреш или что-либо освежающее и смотрел вверх, как зачарованный.

Как я уже говорил раньше, все гранды французской песни прошли через «Le Paon Rouge». Это была франкофонная зона и все французское носило печать исключительности.

Своим большим успехом в Бейруте я обязан отчасти тому, что моя пластинка, записанная на студии «Барклай», – «Tu conciencia» – имела французский штемпель и очень часто звучала на ливанском радио. Реклама «Барклай», к сожалению, крутилась не в Испании, но во франкоговорящих странах она работала, как часы. Совсем не так, как у сеньоров из «Филипса» в моей собственной стране, которые ничего не делали. В моей жизни было много плохой рекламы, но такого равнодушия, как у господ из «Филипса», я не встречал никогда.

Если уж быть совсем откровенным, – а я к этому стремлюсь, – то никогда за всю мою творческую жизнь я не имел ни малейшей помощи ни от одной звукозаписывающей студии. Я никогда не был, и сейчас не являюсь продуктом каких-то маркетинговых исследований или рекламных планов, в которые необходимо было вкладывать миллионы. Что меня, с одной стороны, огорчает, но с другой – радует: я продукт собственных усилий, труда, постоянства, самодисциплины, но прежде всего – поддержки моих зрителей, которую я ощущал с самого начала своей артистической карьеры. И это меня радует больше всего! Я должен был вам это сказать, иначе просто лопну...

Турне по Ближнему Востоку послужило для меня трамплином, важным международным толчком и, кроме того, на обратном пути позволило познакомиться с Римом, городом, в который я влюбился до безумия, и куда возвращался бесчисленное множество раз. В очередной раз – всего несколько месяцев назад, вместе с семьей, когда был несказанно рад приему, оказанному мне Его Святейшеством папой Иоанном Павлом II. Меня трудно удивить высокими чинами, однако здесь я буквально потерял дар речи. Это стало самым большим моим потрясением.


## Глава XVIII. Голодные гастроли


По возвращении в Мадрид в 1964 году все мои парижские мечты, все планы, рожденные в этом городе, так аккуратно и дотошно разработанные в маленькой гостинице на Пляс Пигаль, стали наконец обретать свою плоть. Мы решили, что мне необходимо создать собственную компанию и устроить турне по Испании. Я был полностью убежден (Пако Гордильо тоже), что моя уже достаточная известность среди широкой публики позволяет мне пуститься в самостоятельное плавание. Огромная ошибка! Чудовищное заблуждение! Хотя, по прошествии многих лет, тот тур мне видится одним из самых позитивных событий в моей жизни, которое случилось ровно в тот момент моей карьеры, когда ему и следовало произойти.

Это было ужасное время. Опыт, временами очень суровый... Однако, не будь его, я бы не стал тем, кто я теперь...

Объяснюсь.

Это были дни страданий и радости, чудовищных депрессий, хороших и дурных неожиданностей, смеха, слез... И голода. Я очень страдал, гораздо больше, чем кто-либо может себе представить. Но лишь до тех пор, пока не осознал, что все это не имело ни малейшего значения. Я могу поклясться всем самым для меня святым, что сегодня многие вещи я бы воспринимал по-другому, если бы не прошел тогда этот тернистый путь. Я понял, что человек счастлив лишь тогда, когда занимается любимым делом. Даже если дела идут из рук вон плохо. Моя теория заключается в том, что человек не найдет покоя и радости в жизни, если не будет делать то, для чего он появился в этот мир. Человек счастлив любимой профессией. А если, к тому же, она приносит ему деньги, что может быть лучше? Ну, а если не приносит – ничего не поделаешь... Я уже говорил, что моей профессией нельзя заниматься только из-за денег: деньги не стоят ваших переживаний.

Эта профессия требует решения и контроля многих и многих вещей, а для этого необходимо ежедневно «ложиться костьми».

Поверьте, это очень утомляет... Не стоит заниматься этим ради денег. Я повторяю это, положа руку на сердце. Я занимаюсь тем, чем занимаюсь, поскольку это – мое, я этим живу, и моя работа – это я. Я делаю это, потому что хочу, и никогда в жизни ничто – и меньше всего деньги – не могло бы меня заставить этим заниматься.

Наряду с опытом, о котором я сейчас расскажу, я всегда делал то, что хотел делать. Ну конечно, иногда что-то получается хорошо, что-то не получается вовсе. Но если это твое, и ты любишь свое дело, то ты все преодолеешь.

Единственное, что мне нравится, это быть Рафаэлем!

Пение – мое призвание и моя профессия. Находиться там, где мне нравится – на сцене... В окружении тех, кого люблю... В публичной жизни – среди моих зрителей, а в личной – дома, с семьей.


Мы выехали из Мадрида по дороге в Андалузию почти без гроша в кармане. Вся компания разместилась во взятом напрокат автобусе. А мы с Пако – вдвоем в автомобиле, втайне теша себя всеми иллюзиями мира.

За всю историю моей концертной деятельности я не припомню ни одного турне, в котором сошлось бы столько планов, чаяний, надежд, веры, желания покорить мир и победить, невзирая ни на какие препятствия.

Подытоживая весь этот энтузиазм, который мало кто может себе даже вообразить, давайте отправимся по дороге, ведущей в Андухар – первый город тех голодных гастролей.

Андухар. Лучшего начала трудно было даже ожидать – ошеломляющий успех, театр заполнен до отказа! В самом дорогом театре Андухара, как говорится, иголку некуда было воткнуть. Нам пришлось вывесить объявление об отсутствии билетов на дневной и вечерний концерты, что должно было свидетельствовать не только о публичном успехе, но и об экономическом. Но это было далеко не так. Мы заработали вполне прилично, но и расходы у нас были огромными. Если я сказал «у нас», то это чтобы приличия соблюсти, а на самом деле ваш покорный слуга как раз и стал главным «виновником» всех этих расходов. Расходы, расходы, расходы...

Я уже упоминал об автобусе – он был частью этих расходов. Еще мы везли с собой декорации, взятые напрокат. Электрооборудование, светотехнику – напрокат. Занавес, задник, кулисы – напрокат. Звуковая аппаратура – то же самое. Все необходимо – и все взято напрокат.

В общем, по уши в долгах.

С другой стороны, во всем, что касалось проката, мы были неопытными новичками, и это было очень заметно. Теперь я по-новому оценил слова моей матери, предупреждавшей меня о несметной армии хищников и рвачей, существующих в этой сфере. (Милая мамочка, ты делала все возможное, но этого оказалось недостаточно.) К примеру, хозяева оборудования, воспользовавшись тем, что оно нам было необходимо, самым бессовестным образом нагрели на нас руки. Они понимали, что раз уж мы решились на эту поездку, деваться нам некуда – придется платить. И, разумеется, задрали свои тарифы до небес.

Наш автобус со всех сторон был увешан надписями: «Noche de ronda. Рафаэль представляет».

Впрочем, так оно и было: я представлял – и это заставляло меня ощущать себя на вершине мира, но я же и должен был все это оплачивать. Мечты влекут тебя за облака, действительность стаскивает на землю. Я все нес на своих плечах (а когда было иначе?!). Для того чтобы мы могли продолжать свое турне, я ежедневно должен был оплачивать множество вещей. И все же меня по-прежнему вела моя заветная мечта, рожденная в Париже, – все то, что мы так тщательно спланировали в номере маленького отеля на Пляс Пигаль.

Вид расклеенных повсюду афиш, нарисованных нашими собственными руками до последней детали, воодушевлял меня. Я уже пережил это в Хихоне, но тут было иначе. В Хихоне афиши были проплачены третьей стороной, Пако лишь придумал текст, а все остальное сделали другие. Афиши же, расклеенные по всему Андухару и затем по всей моей Андалузии, были от начала и до конца произведением наших рук. Оплаченным, к тому же, из моего кармана. Ни одна фирма грамзаписи, ни один импресарио и пальцем не пошевелили для нашей рекламы.

Следует добавить, что моя компания состояла из великолепных профессионалов. («Моя» компания – странновато звучит, не так ли? Но все это звучало еще хуже, когда нужно было платить.) Среди замечательных людей, отобранных для этого турне, была обожаемая мною Кармен Хара, которая столько раз сопровождала меня в бар «Кальдерон», чтобы посмотреть на знаменитостей прошлого. Кармен была и остается моим самым большим другом. И золовкой Пако Гордильо, кстати, но в то время, о котором идет речь, она ею еще не была. Скоро мы увидим, до какой степени Кармен Хара была верна мне в своей преданности.

Итак, Андухар. Табличка «Билетов нет».

Денег тоже нет, особенно после того, когда я всем и за все заплатил. Всем, кроме Кармен, поскольку с самыми близкими можно не церемониться. Между своих – какие счеты!

Помню, однажды мы с Пако обедали в каком-то ресторане, и тут появилась Кармен и с изяществом, дарованным ей Богом, сказала нам: «Мальчики, не пригласите ли меня поужинать, а то мой управляющий совсем обо мне забыл».

Конечно же, мы ее приглашали, и не раз... Сколько смеха и слез было в такие вечера! (Но слез гораздо меньше.)

В Андухаре среди танцовщиц труппы я завел себе подругу. Это была обворожительная девушка. Не скажу, что я был влюблен в нее без памяти или связывал с ней свое будущее... вовсе нет, но довольно сильно увлекся. Пако Гордильо не захотел отставать от меня и тоже завел себе подружку – и тоже танцовщицу. Мы с ним стоили один другого, и всегда были вместе.

По дороге в Линарес девчонки ехали с нами в машине.

По правде говоря, я уже отдавал себе отчет в том, что нравлюсь людям – мое присутствие оказывало на публику некое «положительное воздействие». Конечно, у меня еще не было ни фанов, ни фан-клубов, а «моя фирма звукозаписи» еще ничего для меня не сделала. Совершенно ничего! А парижские фирмы, такие как «Барклай», Испанией не интересовались, их интерес, как я уже говорил ранее, был направлен на Францию и франкоязычные страны.

Итак, следующей сценой был мой Линарес.

Здесь, у меня на родине, среди моих земляков, все было очень торжественно. И, конечно же, объявления о том, что все билеты на дневные и вечерние концерты проданы.

(Много лет спустя, в 1996 году, в благодарность муниципальным властям за то, что они назвали одну из ближайших к месту моего рождения улиц моим именем, я дал сольный благотворительный концерт в том же самом театре «Олимпия».)

Из Линареса мы отправились в Кадис, в театр «Андалузия», которого уже нет, или теперь это кинотеатр, не знаю. И снова объявление «Все билеты проданы». Видеть такое объявление для меня тогда было огромной радостью: оно являлось лучшим свидетельством успеха! Кстати, если в кассе оставалось два, шесть или восемь билетов, Пако сам выкупал их, чтобы иметь возможность повесить это благословенное объявление. Такое практикуется в театральном мире, особенно когда, например, остаются разрозненные билеты, или непродаваемые, – если, скажем, кресло расположено за колонной, либо по любой другой причине, затрудняющей видимость. Самое главное – повесить табличку «Билетов нет»!

После Бенидорма и Хихона Андалузия покорила меня полностью, и с тех пор и навсегда я – страстный андалузец. И не потому, что мои земляки до отказа заполняли залы, в которых я выступал, а потому, как они пришлись мне по душе. Какие невероятные вещи они мне говорили, какие неописуемые комплименты отвешивали... На этот счет есть одна история, которая мне особенно нравится.

Это было в Севилье. С верхних ярусов театра «Сан Фернандо» кто-то крикнул мне: «Сукин сын, грязный педераст... как же ты хорош!» Ну! Хоть кончил во здравие. И то, что для некоторых может быть оскорблением, для других – комплимент. Любезность. Все зависит от того, как это сказано... Публика моей Андалузии всегда была невероятно восторженной. Нет слов, чтобы в полной мере выразить привязанность, уважение, любовь и обожание, которые она ко мне испытывает. В моей Андалузии меня любят, и этим сказано все. Они любят меня, а я – их!

После апофеоза в Кадисе, – куда я не раз потом возвращался, в том числе и для открытия летнего театра, который носит имя дона Хосе Марии Пемана, – мы направились в Алхесирас.

Здесь произошло нечто по-настоящему грандиозное.

Каждый день театр был заполнен до отказа. Успех нас окрылил, и поскольку у нас было несколько свободных дней, нас осенила прекрасная идея продлить выступления, но не двумя ежедневными концертами, а тремя! Это было нечто совершенно небывалое, и, естественно, импресарио сказал нам, что это будет с нашей стороны большой ошибкой, что такие продления – всегда катастрофа. И что даже сама Лола Флорес не рискнула бы... И что если я попытаюсь добавить хоть день, то с гарантией «окажусь в пролете», как говорится на нашем театральном жаргоне. Однако я был бы не я, если бы не поднял брошенную мне перчатку! Услышав такое, я не только еще больше утвердился в мысли продлить выступления, но вся моя натура просто-таки требовала это.

Из слов импресарио выходило, что даже великая Лола «вылетела бы в трубу», задержись она на сцене хоть на день дольше предусмотренного. Со мной было все наоборот: импресарио допустил со мной ту же ошибку, которую допускали многие его коллеги, – он никогда не видел меня в деле! Это их общий громадный просчет, начиная с Бермудеса. Импресарио из Алхесираса принял нас за сумасшедших и решил не рисковать ни единой песетой из своего кармана ради такого каприза. Он поставил перед нами ребром вопрос об условиях аренды зала, а в конце прямо заявил: «Я не псих, и деньги считать умею. Я вам аренду не продлю».

Так же прямо я ему ответил:

– Я арендую зал. Два ежедневных выступления.

Этот тип посмотрел на меня, как на ненормального. «Осторожно, речь идет о деньгах! Сто пятьдесят тысяч песет в день». Потом пожал плечами и, кажется, сказал: «Валяйте», – что для меня прозвучало, как «вперед».

И мы ринулись вперед.

Пако вышел с клеем для афиш, которые расклеивали до полвосьмого утра по всему Алхесирасу вместе с объявлениями о продлении выступлений... Потом он сразу лег спать, очень поздно, или очень рано, это как посмотреть. В любом случае, он поспал совсем немного. В десять он уже будил меня, так как пора было идти на радио – теперь была моя очередь продвигать наш проект доступными мне средствами. Когда мы вышли, впервые случилось нечто потрясающее: на одной из улиц Алхесираса я встретил сто, двести, триста человек, которые собрались только для того, чтобы увидеть меня. Я был просто ошеломлен, мне показалось, что я схожу с ума! Впервые я почувствовал безмерное тепло, восторженную любовь и аплодисменты людей, которым я вовсе и не пел даже... вот так, посреди улицы! Это было до безумия приятно! Именно тогда, перед скандирующей толпой, я осознал, что отыскал самое дорогое сокровище в мире. Мы шли на риск не раздумывая, потому что я всегда верил в себя. Конечно, нас мог ожидать провал. Но нет! Люди каждый раз не только до отказа заполняли зал, но многие еще оставались стоять на улице, поскольку в этом благословенном театре Алхесираса буквально некуда было булавку воткнуть. В тот раз мы заработали кучу денег и всей компанией отпраздновали это событие в загородном ресторане.

Я поселился в отеле «Мария Кристина», самом престижном в Алхесирасе. Положение обязывало. Приходилось блюсти имидж.

То, что случилось в Алхесирасе, был настоящий прорыв.

Из моего рассказа все кажется просто легкой увеселительной прогулкой, но это не так. Чтобы рисковать, необходимо быть сделанным из особого теста. Для великих побед – и сокрушительных поражений, кстати, – нужно иметь особый склад характера. Характер артиста. Характер победителя.

Я стал главой фирмы, и все оказалось гораздо сложнее, чем я думал.

Для живущих миром театра извне трудно бывает понять, как все это сложно на самом деле устроено...

Прожив уйму времени в Алхесирасе, мы поехали покорять Linea de la Concepcion. Я, несмотря на усталость от многочисленных переездов, недосыпания и всех мыслимых и немыслимых забот, был во всеоружии. Сейчас все это кажется мне скорее чудом, чем геройским поступком, ведь голос – очень хрупкая штука, и если не высыпаться и максимально его не беречь, то можно и потерять его. Мне очень повезло, что я обладаю такой чрезвычайной выносливостью, чтобы противостоять большим нагрузкам.

Так было и в том «голодном турне». Я очень рано просыпался для того, чтобы успеть проанонсировать свои концерты на всех существующих в городе радиостанциях и дать интервью местной прессе там, где она имелась. Я должен был справляться со всеми ежедневными проблемами, связанными с работой, и держать свои нервы в кулаке. Добавьте к этому сомнения, испытываемые каждым импресарио к публике, от которой напрямую зависит состояние кассы, и вы получите отдаленное представление о том, через что пришлось пройти вашему покорному слуге в этой авантюре. Я никогда не сомневался в том, что вера может горы свернуть. И у меня неоднократно появлялось ощущение, что я, с достаточно скромными результатами, но двигаю Эверест.

Однако все хорошее рано или поздно заканчивается, уступая место плохому. Не обязательно, конечно, но достаточно часто, чтобы это можно было предвидеть. Во все колокола звонят как на праздники, так и во время пожара. Всегда надо быть готовым ко всему... Вот так же, после счастливых дней, проведенных в Linea de la Concepcion, пришло несчастье. Серия просчетов, неверной информации и поспешных решений превратили это турне в полный театр абсурда.

Все началось с того, что я позволил некоему представителю, которого звали Бланко, по прозвищу Бланкито, уговорить себя поехать в Сарагосу. С этим Бланкито мы впоследствии встретились снова; это было в Манагуа, столице Никарагуа, при более чем драматичных обстоятельствах, о которых позже я расскажу с помощью непосредственного свидетеля – Хуаны Биарнес. Мы еще дойдем до этого.

Я не погрешил против истины, когда утверждал, что Бланко спровоцировал меня на поездку в Сарагосу. Моим грехом было тщеславие, которое и сыграло со мной злую шутку.

Поясню. Я был просто загипнотизирован всеми теми проявлениями народного пыла, которые постоянно демонстрировали мои земляки. Со мной такого еще никогда не случалось, и мне даже в голову не приходило, что полиция, – их тогда называли «серыми» из-за цвета униформы, – или Гражданская гвардия должны будут наводить порядок, поскольку, едва я выходил с радиостанции или из отеля, люди делались такими неуправляемыми и возбужденными, что это было чревато нарушениями общественного порядка.

Сейчас, наученный опытом, я смотрю на эти вещи совсем другими глазами. А тогда я был просто удивлен тем, что одно лишь мое появление могло спровоцировать народные волнения в местах, обычно спокойных.

Я упивался своей популярностью, и делал это не в самое лучшее время. Я сам себя убедил в том, что все идет хорошо. Более чем хорошо. В плане профессиональном – достаточно было увидеть реакцию публики при моем появлении. В личной жизни у меня продолжался роман, начавшийся с той девочкой в Андухаре. Что касается финансов, то я мог посылать достаточно денег домой, и даже кое-что оставлял себе. Ну, например, для того, чтобы оплачивать свой автомобиль.

Чего же можно было еще желать!

Вот это мое искаженное видение действительности и позволило убедить меня оставить Андалузию и ехать в Главный театр Сарагосы. Как говорится, Бланкито подтолкнул меня, а я ему позволил это сделать. В тот безумный момент я совершенно серьезно уверовал в то, что Сарагоса, Греция, Рим и Дальний Восток не могут не пасть к моим ногам.

Пако был более осмотрительным. Его задача состояла в оценке рисков. Хотя, как я уже не раз говорил, он так верил в меня, что поддерживал все мои прожекты. Однако я склоняюсь к мысли, что в данном случае Пако должен был бы опираться не на веру, а на другие критерии. Кстати, как я узнал позже, он это предложение рассматривал скорее в черных, нежели розовых тонах, но заразился моим энтузиазмом.

С другой стороны, сеньор Бланко контактировал с импресарио Лусарретой, курирующим различные театры Испании, который любой ценой хотел меня заполучить, особенно для Главного театра Сарагосы.

Вот так все и было.

На следующий после нашего дебюта день самая авторитетная газета города, да и всего арагонского региона, «Heraldo de Aragon», опубликовала восторженный, просто фантастический отзыв о моем спектакле вообще, и о Рафаэле в частности, заверяя всех, что «это нельзя пропустить».

В первый день зал был заполнен нормально. На второй день, после появления вышеупомянутой статьи, народу было очень много. В остальные дни пришлось повесить объявление «Билетов нет».

Именно в этот момент сеньор Бланко ввел меня во искушение разговорами о продлении гастролей, причем на целых семнадцать дней. Это было совершеннейшее безрассудство, с какой стороны ни посмотри. Кроме того, я не знал основного. Дело в том, что этот регион очень религиозный, и Cuaresma– предпасхальные дни Великого поста[16] неукоснительно почитаются. Ни я, и никто из сопровождающих меня не имели об этом ни малейшего понятия, но в эти дни никто никуда, кроме церкви, не ходил, и уж тем более на концерт под названием «Noche de ronda» («Ночь веселья»).

В шестидесятые годы в Сарагосе никто в дни Великого поста не был настроен на веселье.

Я был ослеплен воспоминаниями о недавних заголовках прессы Кадиса, говорящих о том, что тамошние жители, чтобы увидеть Рафаэля, закладывали в долг матрасы. Очень похоже на андалузцев. И правда, если андалузцу что-то по-настоящему нравится, он готов заложить матрас, на котором он спит, лишь бы увидеть то, что он хочет! Вот так, сперва заложит, чтобы купить билет; посмотрит то, что хотел посмотреть, а потом уже будет думать, как бы ему выкупить матрас обратно. Андалузцы – невероятный народ, степень энтузиазма которого в те дни невозможно было измерить. Нечто, достойное моего трогательного преклонения, чувства, которое я испытываю перед многими моими андалузцами.

Однако будьте осторожны, не становитесь у них на пути: сметут, не заметив. Мои земляки никому не позволяют собою командовать.

Так или иначе, Сарагоса это не Кадис, равно как и Кадис – это не Сарагоса, и «тут вам не там». Это было ужасно. Я потерял все. Абсолютно все. Потому что в театре деньги очень быстро зарабатываются, однако – и едва ли не чаще – здесь можно разом все потерять.

А без денег, когда в кассе почти пусто, невозможно ни платить за аренду, ни выплачивать зарплату своим товарищам. И это второе удручает еще больше, чем первое. Все хотят получать зарплату (а, с другой стороны, они ведь ее заработали). В Сарагосе все наши резервы растаяли до такой степени, что нам не на что было даже поесть.

Я, «великий и гениальный», проживал в лучшем отеле города. Так полагалось. Пако ничего другого и не допустил бы. Несмотря на сложность создавшейся ситуации, он повторял: «Звезды твоей величины должны жить в лучших отелях». В Сарагосе в то время это был «Гранд Отель», он и сейчас еще есть.

Мы испытывали вселенский голод. Из-за истощения у меня случались голодные обмороки, а для остальных членов нашей компании Пако вынужден был сочинять всевозможные причины этого. Согласно его версии, я терял сознание из-за моей приверженности к слишком горячим ваннам. Ничтожные выдумки! Я буквально умирал от голода. Кармен, которая хорошо меня знала, дошла до того, что попросила своего отца выслать ей почтовый перевод. И он прислал нам деньги. Всякий раз, когда я вспоминаю об этом, я испытываю волнение. Это неимоверно щедрый человек, Кармен Хара! Не могу забыть и дружеской обеспокоенности маэстро Гордильо, который прислал нам достаточно денег для того, чтобы мы могли выкарабкаться из ямы, в которую попали. Он всегда был готов протянуть нам руку помощи.

Из Сарагосы мы выезжали в соседние города: Логроньо, Уэска, Аранда де Дуеро, Миранда де Эбро и прочие небольшие городишки. Однако, несмотря на очень хорошие отзывы, наша касса чахла все больше и больше, и все из-за злополучной Cuaresma.

Напоследок еще один анекдотический случай из Сарагосы.

В один из дней я был уже совершенно без чувств, однако немногочисленная публика, присутствовавшая на моем концерте, аплодировала мне стоя. Пако, стоящий за кулисами, увидев, что я не выхожу на повтор, почти закричал мне:

– Господи, старик, ради Бога! Ты с ума сошел? Выйди и повтори!

А я, полностью обессиленный:

– Не могу! Я есть хочу! Я умираю от голода!

– Черт бы тебя побрал! – воскликнул Пако и выбежал со сцены. Я не знаю, как это ему удалось, но он возвратился с полной тарелкой дымящейся фасоли.

Поскольку «фиаско» в Сарагосе было уже никак не поправить, я решил возвратиться в Андалузию. Поехать в Севилью, в театр «Сан Фернандо». Помянув на прощание Сарагосу тихим добрым словом.

Пако сказал мне:

– Будь осторожен, мой мальчик, народ здесь очень обидчивый. Так что всегда и со всеми будь очень любезным и внимательным.

Совет Пако меня очень удивил, и я ответил ему:

– Но, Пако, куда же еще любезнее. Я и так сама любезность. Уж тебе ли не знать.

– Все правильно, но здесь вывернись перед ними наизнанку, если хочешь, чтобы они тебя приняли. Есть такие люди, которые, если им что-нибудь не понравится, могут тебя вышвырнуть, – многозначительно закончил Гордильо, который всякий раз, когда принимал загадочный вид, становился похожим на персонажей из фильмов Хичкока.

Во всяком случае, я был внимателен и предупредителен ко всем и к каждому, а улыбка не сходила с моего лица даже во сне. Я расстилался, по совету Пако, перед всеми этими людьми, многие из которых и сегодня хорошо известны в Севилье и по-прежнему очень влиятельны.

В день премьеры я изменил название концерта на «Фестиваль в цветах». Не спрашивайте, почему я это сделал. Я сделал это, и все закрутилось; все надежды, которые мы вложили в этот дебют, принесли свои плоды. Выступление в севильском театре «Сан Фернандо» принесло мне самую большую радость за всю мою карьеру.

Я внимательно выслушал всех вышеупомянутых влиятельных господ у себя в гримерной, сердечно поблагодарив их за поддержку. Они увидели, что мое внимание было искренним, а благодарность исходила из глубины моего сердца, без задних мыслей и тайных намерений. А уж сколько глупостей мне пришлось выслушать в те дни.

Пако со знанием дела, когда только мог, напоминал мне: «Будь с ними очень внимателен, ибо это те, кто отдает приказы и принимает решения. Они могут превознести нашу премьеру до небес или сбросить тебя на самое дно нищеты». Я, конечно же, старался изо всех сил, чтобы доставить им максимум удовольствия. И, спасибо Господу и отчасти этим людям, – имел неописуемый успех!

Меня встречали у служебного выхода возгласами: «Какая мощь, парень! Какая мощь! Какой мощью вознаградил тебя Господь!» Что касается «мощи», то мне это очень нравилось, но в мои годы я еще не совсем понимал, что это значит. Мне объяснили, что это был лучший комплимент, который означал: «Такой маленький, а обладает такой силой». Или: такой тщедушный и такой сильный. Одни кричали: «Ах, душа моя, что за сокровище у тебя внутри!», другие: «Ай, сердце мое, да будет благословенна мать, родившая тебя!» От этих слов на душе теплело. Я наконец почувствовал облегчение...

Концерты в Севилье прошли отлично, хотя и без особых кассовых сборов. Однако, находясь у себя дома, я всегда имел свой угол в Кадисе, свой угол в Малаге... и возможность сытно поесть! Здесь я всегда находил выход, и не один, из любой ситуации, и это придавало мне уверенность и спокойствие. Помнится, меня тогда ангажировали на открытие фермы Лос Росалес, в разные другие места. Я оставил много следов на земле Андалузии.

Во время этих голодных гастролей самым большим моим желанием было вернуться на свою родную землю. Однако это вовсе не означало, что вскоре я снова не посетил бы Сарагосу и все остальные города страны, уравняв их с такой зажигательной публикой, какой может быть публика моей Андалузии. Некоторые импресарио, например из Логроньо, Вальядолида или Уэски, уже говорили: «А почему бы Вам не приехать к нам, выбрав более подходящее время? В мае, например? Никто не может удержаться здесь во время Великого поста. Так что, принимая во внимание великолепные отзывы в прессе, отношение публики, расточающей в Ваш адрес одни лишь похвалы... возвращайтесь к нам в лучшее время!»

Из всего, что говорили мне импресарио, единственное, что мне нравилось, – их обращение со мной на «Вы».

Но все, что было связано с Cuaresma, доводило меня до истерики.

Те гастроли, с их колоссальными проблемами, послужили для меня хорошим уроком. Никто даже представить себе не мог размеров той катастрофы – хватит с меня и одного раза! Было немало таких мест, откуда мне приходилось сбегать, бросив мои чемоданы в отеле. Да, случалось и такое; однако, когда удавалось заработать или нам присылали немного денег, я возвращался в отель, с религиозным смирением оплачивал номер, извинялся и получал свои вещи обратно. Но эти или подобные им ситуации – несомненно унизительные – являются, что называется, издержками профессии. Эти жизненные злоключения заставляют тебя клясться, как героиню «Унесенных ветром», – сохраняя дистанцию, естественно: «Я никогда больше не попаду в подобную ситуацию», – хотя при этом осознаешь, что, если поискать, то выход всегда найдется. Именно поэтому, и чтобы не потерять достоинство, я всегда возвращался, чтобы оплатить гостиничные счета. А погасив долг, я говорил себе: «На самом деле здесь ведь ничего не случилось».

Воспоминания обо всем этом всегда вызывают во мне прилив нежности. Так приятно снова представить себе Пако, говорящего мне: «Выйди и повтори!»... Публику, аплодирующую тебе стоя... Себя, совершенно без сил: «Я голоден». И снова увидеть и услышать Пако: «Черт бы тебя!..» – выбегающего затем, чтобы достать неизвестно где тарелку фасоли, для того чтобы я мог немного подкрепиться между выходами, и делал он это не один раз! И, когда я возвращался в гримерную после вечернего выступления, меня там всегда ожидала тарелка с едой. Я ел и снова выходил на битву. Забавно: тогда я ел между выступлениями, но, обратите внимание, сейчас я вообще с утра ничего не ем, чтобы быть в форме. Так что, как бы ни было плохо во время голодных гастролей, ваш покорный слуга тогда питался лучше, чем сейчас.

Эта история, которая уже подходит к концу, вызывает во мне самые трепетные чувства... Позже были и министры, и великие личности мирового уровня, и лондонский «Палладиум», и Медисон-сквер-гарден, и Центр имени Кеннеди в Вашингтоне, и Национальная Аудитория Мексики, и Карнеги-холл и т. д. Но та авантюра занимает в моей памяти совершенно особое место, выше всех перечисленных мест и имен. Это то, чего я никогда не смогу забыть.

Я ничуть не жалею о своих планах, которые строил в Париже, и обо всем, что случилось потом; все это помогло мне понять, чего стоят и на что способны артисты, столкнувшись с трудностями... ну и многие другие вещи.


Много лет спустя, более десяти, но менее пятнадцати, я снова столкнулся с величием театральных деятелей.

Это было, когда я заложил фундамент моей большой дружбы с Лолой Флорес[17], потрясающей дружбы и взаимного восхищения. (Не так давно Лолита говорила мне: «Никто так величаво не выглядит в манто, – в моем случае в пончо, – как моя мать и ты. Никто в мире не управляется с ним в танце лучше вас».) Я всегда очень любил всю эту семью.

Как я уже говорил, несколько лет тому назад я имел честь гастролировать вместе с Лолой. Я предоставил ей свой оркестр, чтобы подчеркнуть ее голос. И даже позволил себе роскошь сказать ей: «Лола, люди ждут от тебя исполнения твоих коронных песен. Не перепевай ты мои песни. Черт побери! Люди же хотят слышать именно твою "La Zarzamora"!» Лола не только не обиделась, а и вняла моему совету и имела огромный, просто оглушительный успех. Впервые выйдя на сцену в Пуэрто де Санта Мария, она, словно давая пояснения публике, как всегда изящно и с присущим ей аристократизмом сказала: «Я выхожу на эту сцену первой, потому что этот... – имея в виду меня, – звезда первой величины, но и я – тоже! – И добавила: – Я выступаю первой, чтобы затем выйти в зал, сесть и аплодировать ему вместе со всеми, потому что Рафаэль мне бесконечно нравится...» Для меня Лола была великим примером достоинства и простоты. Были такие, кто считал ее высокомерной, горделивой, чванливой. Ложь! Я говорю о ней как профессионал.

Как артистка, эта женщина была исключительно на своем месте. Я просто обожал находиться с ней рядом, общаться с ней, слушать ее. Мы часами смеялись в ее гримерной. Она спрашивала меня: «Как я выгляжу?» – «Ты прекрасна, тебя просто съедят!» И ее таки поедали глазами. Она была невообразимо красива. Причем это получалось у нее как бы само собой. Потрясающая женщина! С огромной страстью завоевать весь мир!..

Такие исключительные личности, как Лола, на самом деле, всегда остаются с нами, даже если теряют голос или внешность, потому что они всегда витают вокруг нас в воздухе. И Лола – одна из них... она и есть этот воздух. Стоит лишь закрыть глаза, чтобы ощутить ее присутствие.

Никогда еще я не был более откровенным...


## Глава XIX. Парижская «Олимпия»

Улица... или лучше: бульвар Капуцинок. Фасад театра, мечта, моя самая заветная мечта (или, может быть, наша мечта?) – «Олимпия».

Но этот театр не остался лишь материей грез; действительность их превзошла.

Это было... есть... Как трудно говорить о том, что чувствуешь!

«Олимпия» – это Греко, Беко, Мистингет, Шевалье.

Это – ПИАФ. И прежде всего, Пиаф. Она и ее мир. Пиаф – всегда – Пиаф.

Здесь я видел ее, единственный раз, здесь купил всю ее историю, записанную на дисках, здесь она заставила меня плакать и смеяться, и именно здесь я почувствовал, что значит быть Артистом! Но главное, что Артистом с большой буквы можно стать.

И вот я здесь, на репетиции. Да, я впервые пою в «Олимпии». И какой же ничтожно маленькой мне кажется эта стопка исписанных листов бумаги, чтобы выразить все мои чувства в тот вечер.

Все это слишком, чересчур. Нервы мои натянуты до предела.

Весь этот месяц ожидания, мучительного ожидания, до моего приезда сюда. До того момента, пока я наконец не переступил порог этого восхитительного театра – не как зритель, а как артист.

Переступив порог служебного входа, я оставлю зрителя снаружи: за этой малюсенькой, старенькой, обшарпанной, совершенно непрезентабельной деревянной дверью. Однако этот невзрачный, лишенный всякой пышности порог являл собой некую границу между быть и не быть (парадокс и искусство всегда идут рука об руку).

И вот я стою перед этой дверью, ведущей к славе.

Стою перед ней на улице, что справа от театра.


Диалог между Rafael'eм-человеком и артистом Raphael'eм:

– Это такая же дверь, как и все остальные, Raphael.

– Нет, Rafael, не такая!

– Да, такая же, каких много – узенькая, старого дерева, источенная жучками, грязная, как и все служебные двери всех театров мира, в которые тебе уже доводилось входить.

– Нет!

– Да. Разве ты этого не видишь?

– Нет. Через нее входила ОНА, каждый день, сотни дней, когда пела в этом театре. Представляешь? ОНА входила сюда, и после выступлений выходила через эту самую дверь!..

– Пойдем, посмотрим главный вход, это как раз то, что тебе в самом деле понравится, тщеславный Raphael. Ну же, пошли! Твое вечно неудовлетворенное ego просто воплем взывает к тебе.

– Нет!

– Но почему же? Ведь фасад театра целиком закрывает огромная афиша, на которой ярко светятся большущие буквы: «Бруно Кокатрикс представляет сольный концерт РАФАЭЛЯ...» Колоссальная. Великолепная. Такая, о которой ты мечтал, когда мы с Пако направлялись в крохотный отельчик на Пигаль. Совсем недавно. Помнишь? Пойдем, Raphael, пойдем, посмотрим на нее!

– Нет!

– Не будь таким упрямым! Я добился этого для тебя. Главный фасад твой. И театр твой. Ты ведь этого хотел, нет?

– Да, да, да! Но сегодня я хочу войти через эту маленькую дверь, такую же маленькую, какой была ОНА. А уж потом посмотреть на свою афишу – такую же огромную, как у нее, когда ОНА пела на сцене этого театра.

– Будь по-твоему, Raphael!


С улицы уже слышны приближающиеся шаги. Кто-то идет. Наверняка это Пако.

– Малыш!

– Да, Пако?

– Пошли, посмотрим главный фасад театра. Он великолепен!

– Потом. Оркестр уже ждет. Мы можем опоздать.

Мы входим в узенький, плохо освещенный коридорчик. Тем не менее, его стены сияют афишами и фотографиями... всех, кто здесь был.

Здесь – все. Они все – здесь.

И я тоже здесь. Теперь и я тоже здесь. С взглядом, бросающим вызов всем, кто меня окружает, кто наблюдает за мной со стены напротив. А под моей фотографией мое имя, и чуть ниже надпись: «На пластинках Pathe Marconi».

– Малыш, это monsieur Coquatrix.

– Очень приятно.

Доминик, моя француженка секретарша, подталкивает меня, чтобы я продемонстрировал свои знания французского языка, за которые она чувствует свою ответственность и испытывает гордость:

– Говори по-французски, Рафаэль, для чего-то же я тебя учила?!

– Ah, oui!.. Enchante, monsieur Coquatrix. (Ax, да! Очень приятно, господин Кокатрикс.)

– Vous parlez francais? (Вы говорите по-французски?)

– Un petit реи seulement. (Совсем немного.)

– Mas nоn! Vous parlez tres bien. (Да нет же! Вы очень хорошо говорите.)

– Merci. (Спасибо.)

Мне бы очень хотелось, если бы я только мог, быть более разговорчивым. И сказать ему что-нибудь менее формальное и более приветливое. Показать себя более общительным и серденым по отношению к этому любезному человеку, сделавшему так много для того, чтобы мое вхождение в руководимый им театр оказалось как можно более приятным. Однако с тех пор, как я переступил порог артистического входа, я был настолько поглощен самим собою, что совершенно отрешенно где-то витал. Я словно наблюдал за собой извне и изнутри одновременно. Как будто здесь был не я, а кто-то другой.

Невозможно выразить словами все эмоции и мысли о еще пока несбывшихся желаниях, которые давно уже грезились в моих мечтах, тысячи раз пронзали мое воображение... А теперь они стали такими же реальными, как легкая дрожь в руках и ногах, что я ощутил, как только переступил порог служебного входа. Входа, который столько раз переступала ОНА.

Итак, я здесь...

И ОНА, я чувствую ее присутствие... Реальнее, чем всё вокруг. Реальнее, чем я. ОНА здесь. Ее душа, воплощенная теперь только в голосе и тысячах песен, говорит мне в это самое мгновение: «Добро пожаловать в "Олимпию"!»

«Soyez bienvenu, Raphael». («Добро пожаловать, Рафаэль!»)

Это ее голос не перестает звучать в моих ушах, пока я изо всех своих сил подталкиваю себя ко входу.

Это ее голос...

«N'ayez pas peur, Raphael. Vous étes chez nous...» («He бойтесь, Рафаэль. Вы в нашем доме...»)

Я на грани потери сознания, однако допустить этого не могу. Одно дело – испытывать чувства, и совсем другое – допустить, чтобы другие их заметили. «Держи себя в руках, Raphael!» – не преминул напомнить мне Rafael, хотя никто его об этом не просил.

Я должен что-то предпринять, чтобы выйти из этого ступора и побороть силу, влекущую меня гораздо сильнее, чем любезный жест Бруно Кокатрикса, приглашающего пройти дальше, по маленькому темному коридору, где, я знаю, – хоть и впервые переступаю порог этого храма, святая святых искусства, – находится дверь. А за дверью – ОНА, вечная ОНА...

– Si vous voulez je vous montre votre loge. (Если желаете, я покажу вам вашу артистическую гримерную.)

– Merci bien. (Большое спасибо.)

Любезный голос Бруно Кокатрикса приводит меня в трепет.

Я открываю дверь, расположенную почти рядом со сценой.

Небольшое помещение, с гримерной в глубине. Все обклеено афишами. В глаза бросаются две огромные афиши Пиаф.

Я почти не могу говорить, от волнения перехватывает горло.

Я даже не осмеливаюсь себя ущипнуть, из боязни обнаружить, что это не я нахожусь здесь, а мой призрак.

Когда сон превращается в действительность, все мы боимся проснуться, или не проснуться вообще.

– Скажите мне, сеньор Кокатрикс, это была гримерная Пиаф?

– Совершенно верно. Это главная гримерная «Олимпии». На сегодняшний вечер – это ваша гримерная, Рафаэль.

Меня бросило в пот – не могу понять, мне это кажется, или на самом деле, – я ощущаю его на руках, на лбу, должно быть, это слишком заметно...

Я должен как-то переломить ситуацию.

Даже не помню, как я сюда дошел.

Но я здесь.

Сегодня вечером я буду петь на сцене, находящейся на расстоянии вытянутой руки от этой гримерной... И я со всею твердостью подвожу итог, к своему удивлению, по-французски: «Lapremiére loge á l’Olimpia, c'est la mienne ce soir...» (Главная гримерная «Олимпии» этим вечером будет моей...)

Свершилось!

– Извините, а оркестр меня ждет?

– Конечно, мосье Рафаэль. Сегодня вечером вас ждет большой успех.

Доминик сказала это по-французски. Пако, на случай, если я не понял, повторяет:

– Да, малыш, сегодня будет один из самых больших твоих вечеров. Нет ни единого билета. Зал заполнен до отказа.

Но я уже не слышу ни Доминик, ни Пако.

Я слышу только играющий оркестр.

Выхожу на сцену, на эти старые дощатые подмостки, по которым ступало столько известных мастеров песни. Последней на них вчера выходила Далида (та, возле огромной фотографии которой мы с Пако еще не так давно останавливались помечтать).

Сегодня эта мечта сбылась, и мой портрет занял место над главным входом «Олимпии».

Вы можете понять мои чувства? Вы должны понять меня, ну пожалуйста! Иначе для чего же тогда я все это пишу?

Делаю шаг на старые доски старой сцены старой великой «Олимпии». Время перестало для меня существовать. Уже нет ни прошлого, ни будущего. Только настоящее.

Я живу только сейчас.


Мануэль Алехандро дирижирует оркестром. Здесь же и Поль Мориа, я ведь буду петь сегодня вечером и его песни.

Большой оркестр, и за роялем Френсис Лей.

(Через год весь мир узнает его чудную музыку к кинофильму «Мужчина и женщина», которую я знаю сегодня. А спустя три года он станет автором «Истории любви», которую я могу слушать сейчас.)

Здесь также все те, кто должен быть... звезды...

– И я, Rafael?

– И ты тоже. Мой тщеславный Raphael!

– Почему тогда ты не называешь и меня?

– Как это, не называю?

– Нет, ты говоришь «все звезды», а меня отчего-то не называешь.

– Дело в том, что ты еще не видел своего имени на фасаде «Олимпии». Вот когда ты его там увидишь, только тогда ты поймешь точное значение этого слова. И только тогда ты станешь, наконец, звездой. У тебя уже не будет нужды в том, чтобы тебе об этом говорили. И ты тоже никогда не будешь говорить: «я звезда». Ты просто будешь ею. Звезда – это нечто, живущее отдельной, и даже от тебя самого, жизнью.

– Ну, я пошел!

Я иду... и тут же возвращаюсь. У меня до невозможности дрожат ноги. У меня (о, ужас!) пропадает голос...

– Ну что... тщеславный Raphael?

– Он там, на переполненном бульваре... и мои афиши вместе с...

– Нет нужды говорить... Сейчас ты, действительно, одна из Звезд. Теперь, да... И сегодня вечером, подняв публику, ты станешь ею навсегда. Однако, и тебе это тоже известно, «навсегда» – это только сегодня... Понимаешь, Raphael?

– О да, monsieur Rafael Marios. Еще бы!


## Глава XX. Исторический вечер в театре «Сарсуэла»

Прошу прощения за то, что рассказал об «Олимпии» раньше времени, но все мое естество требовало этого. Сейчас я возвращаюсь к этапу моей жизни, который начался непосредственно после Голодных Гастролей. Он вскоре начал приносить свои плоды. И особенно в том, что касалось выпуска пластинок.

Пока проходили или срывались мои пробы в кино, пока происходили или не происходили все те вещи, о которых я упоминал в главах, посвященных моим фильмам, в моей дискографии случился настоящий взрыв.

Снова чудо!

«Испавокс» выкупил мой контракт с фирмой «Барклай». Ну, в общем, как это происходит с элитными футболистами, которые с каждым днем становятся более «покупаемыми» или «продаваемыми».

Мой контракт был выкуплен по настоянию Томаса Муньоса – сегодня он чиновник «Сони Мюзик», – на которого произвел впечатление мой голос и манера исполнения, когда он прослушал одну из моих записей.

Он пришел посмотреть на меня, – я уж и не помню, где состоялась эта встреча, думаю, что в академии маэстро Гордильо. После долгого разговора о своих впечатлениях и о том, как ему понравилось все, что он услышал, он сказал мне – я и сейчас почти слышу его слова: «В тот день, когда ты споешь со своим андалузским акцентом, выговаривая звуки "се" и "zeta" как "eses" (То есть звук s [s] вместо межзубного с или z [θ], такого же, как в английском. – Прим. переводчика.), то есть более мягко, в Латинской Америке успех тебе будет обеспечен».

Он был совершенно прав.

Начать петь, произнося «се» на латиноамериканский манер, и произвести дискографический фурор на латиноамериканском континенте, это было что-то! Отсюда и берет свое начало этот столь характерный теперь для меня звук, как, например, в очень популярной песне: «Corason, corason, по те quieras matar corason»[18]. Или «Ти consiensia...»[19]. Тогда же изменилось и мое произношение звука «elle» на «у», которое ближе к аргентинскому «эже». Так же его произносят и в некоторых других странах Латинской Америки: «Ай, чьорона, чьорона, чорона... уоrопа»[20].

Благодаря этому акценту мои пластинки стали массово продаваться в Америке. С тех пор я произношу эти звуки так почти машинально. Хотя, конечно же, для слуха доброй части Испании, привыкшей к моему прежнему произношению, это иногда звучало варварски. В общем, иногда некоторые привыкшие к межзубному «се» мое латиноамериканское произношение воспринимали как перебор. Too much.

Как всегда бывает, многие газеты усмотрели манерность в моем желании всего лишь адаптировать свое произношение к слуху громадного большинства испаноязычной публики. У меня это вызывает неподдельный смех.

В повседневной жизни я разговариваю так, как говорят в Кастилии, в Мадриде, то есть там, где я вырос. Когда же я пою, в моем мозгу словно автоматически переключается чип, и появляются более мягкие звуки, не такие, как в моей повседневной речи.

По-другому я уже и не смог бы петь.

Когда «Испавокс» выкупил мой контракт у Барклая, – именно об этом моменте моей биографии сейчас идет речь, – я едва ли мог себе представить, какие серьезные проблемы будут связаны в скором времени с вышеупомянутым домом грамзаписи.

Пока что моя дорога была усеяна розами.

Я начал записываться на «Испавоксе», и мои пластинки распродавались почти мгновенно. Они стали занимать первые места во всех официальных каталогах продаж. Дела пошли на лад. Мои новые хозяева получили возможность записывать меня и совершенно законным путем извлекать выгоду из почти постоянного успеха моих песен на всех радиостанциях стран Латинской Америки, да и во всем мире.

О Рафаэле заговорили практически везде. Конечно же, в первую очередь в испаноязычных странах. Мой голос уже превратился для публики в нечто хорошо знакомое, узнаваемое и близкое. И тогда пошли золотые диски, заработанные «кровью и потом моего голоса».

В общем, новые записи стали попутным ветром в мои паруса.

И тем не менее какого-то огромного, не подлежащего сомнению взрыва еще не произошло. Не хватало заключительного фейерверка. Праздничного салюта в мою честь. Но регулярный выпуск дисков на «Испавоксе» положил конец моим бесконечным тревогам. Наконец-то для меня в конце туннеля забрезжил свет.

Это было время, когда песня «Мужчины тоже плачут» (Los hombres lloran tambien) была на пике своей популярности. Время одного из моих высших достижений как певца – моей версии песни «Моя жизнь» («Ma vie», автор – Alain Barriére). Без какой-либо доли тщеславия с уверенностью могу заверить, что это одна из лучших песен, спетых мною за всю мою жизнь. То, что я делаю в этой песне голосом, сравнимо лишь со звучанием музыкального инструмента, с голосом флейты. Мне неловко так говорить, но это за пределами звучания человеческого голоса.

В это самое время мои песни постоянно звучали по радио. Я «не вылезал из эфира», как говорят по ту сторону океана. Океана, который у меня тогда еще не было случая пересечь. «Очень скоро я поеду в Америку! – повторял я себе. – Этого просто не может не случиться».

Однако, несмотря на этот профессиональный прогресс, я никак не мог успокоиться: мне было необходимо всеобщее личное признание. Непосредственный, так сказать, живой успех. Не на радио, телевидении или в кино, а вживую. Это то, чего мне всегда больше всего хотелось, и сейчас тоже. Я предпочитаю живой и непосредственный успех перед публикой из плоти и крови – любому другому. Я предпочитаю, желаю и хочу, чтобы образ Рафаэля, признанного Артистом с большой буквы, запечатлелся в памяти людей выступающим со сцены перед стоящей перед ним публикой.

Я хочу, чтобы таким меня запомнили мои родные и близкие.

Что же касается пластинок, фильмов, телевидения – все это очень хорошо, но не это является тем, что я бы хотел, чтобы осталось как память обо мне... Если, конечно, останется.

Но как раз признания, непосредственного, как личности, в то время, о котором идет речь, у меня еще не было. Все это было еще на повестке дня...

Рафаэль уже был очень известен в Испании, и из Латинской Америки уже стали приходить письма. Было совершенно очевидно, что все закрутилось, стронулось с места и двинулось в нужном направлении.

Я продолжал жить вместе со своими родителями в доме на улице Карлоса Маурраса. Это было во всех отношениях приятное место – веселое и светлое. В этом доме мы жили все: на одном этаже жил Пако Гордильо, мы жили этажом выше, а Мануэль Алехандро, не помню, на последнем ли, но, конечно же, выше нас всех.

На одном из этажей в том же доме жил армейский лейтенант, который тоже вскоре займет свое место в этой истории, к великому нашему с ним удивлению.


Пришло время сбыться моей мечте о сольном концерте. Настал час вожделенной встречи Рафаэля с публикой, лицом к лицу.

И вскоре я оказался в театре «Сарсуэла».

Этот театр, который, наряду с «Лисео де Барселона», был и остается одним из самых больших театров страны, навсегда связан для меня с музыкой.

Театр «Сарсуэла» недавно был отреставрирован и обновлен. После реставрации своим сольным концертом под названием «Puente de coplas» его открывала легендарная в Испании Пикер.

Когда она оставила сцену «Сарсуэлы», на ее место пришел Антонио.

Вот так обстояли дела. Такое не придет в голову ни одному даже самому лучшему сценаристу или маститому романисту. Придумать и описать все перипетии Судьбы...

Гениальный танцовщик вновь должен был заглянуть в мою жизнь. И снова, как на том, уже таком далеком экзамене для артистов Зрелищного синдиката (секция театра, цирка и эстрады), Антонио появился в переломный момент моей карьеры.

Судьба не перестает шутить! Это все, что мне остается воскликнуть – очень по-андалузски – в ответ на ее капризы.

Мой концерт должен был состояться в тот день, когда у Антонио и его балета был выходной. Этот концерт, априори, был в Испании большим профессиональным вызовом.

Никто не верил, что я сделаю это. На меня почти единодушно навесили ярлык сумасшедшего. Даже моя звукозаписывающая компания – основной получатель доходов – не верила в меня. А ведь ей, как никому другому, из первых рук было известно об объемах продаж моих пластинок: высоких, ну просто очень высоких, и именно в то самое время.

Мы говорим о конце 1965 года.

Ну и бучу, прямо настоящую революцию я учинил – и все только ради исполнения своей, глубоко личной, мечты!

К примеру, когда я заговорил об этом с Бермудесом, он просто подскочил в своем кресле.

Все постарались увильнуть от участия в этом событии и, в лучшем случае, бросить нас одних на поле боя.

Мы опять – один на один перед лицом опасности...

«Мы были благоразумными, а Рафаэль – упрямым козлом». Это константа мира шоу: «Как мы хорошо пели сегодня» и «как плохо ты пел вчера». Такое впечатление, что для моего окружения неудачи всегда были лишь моей заслугой, и наоборот, успех – творением исключительно общим. Такова неприглядная правда. Но я уже привык.

Итак, мой сольный концерт должен был пройти в мадридском театре «Сарсуэла» в день, когда там не выступал Антонио.

Для испанской музыки это была историческая дата. В тот ноябрьский день 1965 года были разрушены все стереотипы. И это признает весь артистический мир (во всяком случае, здравомыслящий).

Но тогда то, что мне предстояло совершить, считалось, как минимум, сумасбродством. И по правде говоря, речь действительно шла о вполне безрассудной авантюре. Может, и так, но разве авантюры бывают иными? А иначе, черт возьми, что означает слово «авантюра»?! Вот именно это! Мне, как никому другому, было известно, что это авантюра, но авантюра – историческая.

Потому что это стало самым важным из всего, что я сделал за всю свою жизнь.

Я полностью перевернул ситуацию.

До того дня все певцы моего жанра, как испанские, так и зарубежные, приезжали выступать в залы для празднеств и такого рода помещения, где можно было танцевать. Даже конкретнее: где танцевали. Точка.

В то время как самый известный из певцов, которого только можно было себе представить, пел свои песни, люди танцевали. По крайней мере, в Испании.

Со мной – нет, я этого уже почти добился. К счастью, я был редким экземпляром. А певцы, большей частью, принимали танцы во время своих выступлений как нечто вполне естественное. Иное положение дел привело бы их в замешательство. Во время их выступления почти все танцевали. И артисты, похоже, к этому привыкли. Или смирились.

Я же – совсем наоборот.

В одном из концертных залов Сарагосы, который назывался «Кансела» (не знаю, существует ли он еще), в первый день моего выступления я вышел на сцену и стал петь, а люди начали танцевать. Я тут же прекратил петь, словно меня вырубили из розетки, и со смелостью и самоубийственной решимостью пятнадцатилетнего мальчика – плюс-минус один год – сказал им: «Я приехал сюда петь, чтобы вы меня слушали. Пожалуйста, сядьте. Вы можете сесть?» Сказав это, я испуганно подумал про себя: «Ну, Рафаэль, ты и выкинул фортель. Теперь держись, побьют!» Но нет. К моему превеликому удивлению – хотя чему ж тут удивляться, ведь Сарагоса это один из городов Испании, где меня больше всего любят, – и к моему удовольствию, никакого избиения камнями не последовало. Ни малейшего жеста неудовольствия. Все сели, скрестив руки и устремив на меня укоризненные взгляды, словно говоря: «Ну ладно, пой. А мы послушаем». И они слушали меня, и все прошло отлично. Это были хорошие гастроли.

Ну а что касается «Сарсуэлы», то я решил: «Здесь все должно пройти так же, как в Сарагосе! Здесь я их всех усажу в тесном пространстве театра, чтобы меня спокойно слушали». Все, абсолютно все, со своей стороны, сказали на это: «Этот мальчик хочет усадить нас в театре, чтобы мы три часа слушали его пение?! Да ладно! Какая чушь!» Или: «Чтобы послушать его, мы должны сесть? Что этот Рафа о себе возомнил?! Чтобы мы провели вечер запертыми в театре, пока он будет потчевать нас своими песнями? У него совсем уже "крыша поехала"!»

Не буду дальше утомлять читателя всем, что тогда было сказано.

Даже моя звукозаписывающая компания, которой как никому другому (поскольку список продаж пластинок был у нее всегда перед глазами) хорошо было известно восторженное отношение ко мне публики, и та не удержалась, чтобы не вставить по этому поводу «свои пять копеек»: «Что и кому ты хочешь этим доказать?! Старик, ради Бога! Такого в Испании еще никто и никогда не делал! Это безрассудство нас погубит! Ты что, черт побери, себе думаешь?! Что это лондонская филармония?!» «Запереть нас, чтобы мы три часа его слушали? Еще чего выдумал!»

А я им терпеливо, изображая спокойствие и уверенность, отвечал: «Ну да, я это сделаю, но вы мне в этом поможете. Я хочу, чтобы вы купили билеты». И моя фирма звукозаписи первая засветилась у касс, покупая билеты.

Двадцать билетов! Ничего себе! «Была не была, пойдем!» Однако половина из них в театр так и не пришла.

Никто не хотел иметь дела с сольным концертом Рафаэля в театре «Сарсуэла». И если я говорю: никто, то так оно и было – никто.

Но я стоял на своем, и месяц готовился к концерту. По целым дням я закрывался в студии, чтобы оценить свои силы и испытать свою физическую выносливость. Мне казалось, что я в неплохой форме. Но все мои расчеты легко могли рухнуть. Естественно!

Одно дело: петь в студии наедине с самим собой и без внешних помех, и совсем другое – делать это перед публикой, стоя в одиночку на сцене заполненного до отказа театра. С натянутыми, как струна, нервами...

Я был на пороге катастрофы. Но со мною, как всегда, был Бог. И он, должно быть, хорошо потрудился, потому что если бы это было не так, то вряд ли я смог бы найти объяснение тому, что вышел живым из этой истории.

В шесть часов вечера в день концерта была вывешена благословенная табличка «Билетов нет». Бедные мои нервы...

«Сарсуэла» был полон.

Мне ужасно хотелось посмотреть, что делается в зале. Думаю, скорее из болезненного любопытства, чем по какой-либо другой причине. Все хотели своими глазами увидеть, чем закончится мое «безумие».

Как обычно, по традиции, в самый последний момент в театр явились коллеги по цеху. В полном составе. С высокомерными улыбками, словно говоря: «Вот увидите, с каким треском провалится этот мальчишка!»

Я бы многое отдал, чтобы увидеть лица всех этих людей, заполнивших вестибюль «Сарсуэлы». Однако мое место в тот вечер было не с ними...

Большая группа моих сотоварищей, столпившихся у входа в театр, попыталась проникнуть внутрь, предъявив свои узнаваемые лица. Потому что в нашей профессии коллег принято приглашать, что называется, «воленс-неволенс»; мне же было настолько «неволенс», что я никого из них не пригласил. Ну, или почти никого. В результате очень многие из них так и не попали в зал, поскольку «Сарсуэла», несмотря на свои размеры, не смог вместить всех желающих.

Однако вернемся ко мне и к тем невыносимо тяжелым часам почти полного одиночества. Потому что нас действительно бросили одних. За час до начала концерта со мной был только один близкий мне человек, диктор из Сарагосы, которую я знал со времен выступления в «Канселе». Необыкновенная женщина, которую звали Ана Мариньосо. Я привез ее в добрый час из Сарагосы. Она всегда давала мне хорошие советы и была прекрасным спутником. Ее уже нет с нами, но я продолжаю любить ее всем своим сердцем. Я знаю, что она всегда следует за мной и обязательно прочтет эту книгу. Я посылаю ей свой поцелуй. Спасибо тебе, Ана, за твою доброту и за то, что спасла меня в тот неимоверный день от тоски одиночества.

Итак, Ана Мариньосо и я стояли за кулисами, чувствуя себя более чем одиноко. Остальные, абсолютно все, сбежали. Все до единого! Но я их не только прощаю, но и отлично понимаю.

Оркестром дирижировал Грегорио Гарсия Сегуро.

Даже Пако Гордильо кусал кулаки, постоянно входя и выходя из театра. Он просто дрожал от страха. И я тоже.

Пако ходил туда-сюда, но остаться со мной не захотел. Для него это было слишком. Повторюсь, но я их всех отлично понимал... Если бы это было возможно, я и сам бы сбежал! Но я не мог. Я должен был «держать марку». И выйти на сцену.

Я вышел в темно-зеленом вельветовом костюме, почти черном, и в белой рубашке. В перерыве (тогда я их делал) я переоделся в темную.

Помню, как меня всего колотило изнутри, и было огромное, непреодолимое желание убежать. Бежать, бежать, бежать... и просто исчезнуть.

На шестой песне я почувствовал, что больше не могу. Мамочка дорогая! И если я говорю «почувствовал» вместо «подумал», то потому, что эта слабость шла от сердца, я это очень хорошо знаю. Она поднималась от сердца к горлу.

Сердце слабое и всегда может подвести. И, когда оно слабеет, мозг должен брать бразды правления на себя. Голова отвечает за порядок в доме. Это я до боли хорошо знаю. Но об этом позже.

Вот и в «Сарсуэле» хладнокровие разума взяло верх над чувствами и не позволило мне грохнуться в обморок. Я допел шестую песню программы... и продолжил... И вдруг, который раз в моей жизни, произошло чудо!

На восьмой или девятой песне все буквально взорвалось.

Это была песня под названием «Brillaba» (Сияла). Я начал ее петь и совершенно интуитивно, как это со мной всегда бывает, поднял одну руку. В это время надо мной зажегся прожектор. По чистой случайности, или по воле Кого-то, чья суть стала частью моей веры, надо мной вспыхнул свет. Это не было подготовлено заранее. Я поднял руку, и луч света разделил меня надвое.

Этот луч осветил меня и соскользнул в зал. В тот же миг все как один, словно подброшенные пружиной, разом встали и не садились до тех пор, пока не утихли посвященные мне овации! Они аплодировали мне с неописуемым восторгом до самого окончания концерта.

Это была самая продолжительная овация, какую я помню.

Господин случай, в сочетании с силой воли и хладнокровием моего разума, стал причиной столь безоговорочного порыва публики, начавшегося на восьмой или девятой песне и продолжавшегося до конца концерта.

Безымянная рука двинула нужный рычаг, который включил лампочку, которая совершенно случайно, сфокусировавшись на мне и моей вытянутой вверх руке, сотворила эффект чуда.

Не думаю, чтобы что-то подобное могло быть подготовлено заранее. Я не верю в существование светотехнического мага, способного придумать такое.

Чудеса, по природе своей, непредсказуемы.

С того магического момента публика была уже полностью в моей власти... И мой мозг позволил сердцу упиваться чувствами.

Не помню, сколько раз я выходил на поклоны. Помню только, что наслаждение от этого успеха показалось мне бесконечным, длиной почти в целую вечность.

Пако Гордильо, который после первых же возгласов «Браво» уже появился за кулисами, обнял меня, бросился бежать, потом вернулся опять и обнимал меня снова и снова. Тем, кто пришел меня поздравить, пришлось его от меня оттаскивать.

В коридор, ведущий в главную гримерную, набилась целая толпа народу.

Бермудес, который в антрактах даже не показывался, робко вошел, не понимая, какого черта тут происходит. По его лицу похоже было, что он шел, бормоча себе под нос что-то вроде: «Ну, и что, черт побери, я ему теперь скажу?» Подойдя ко мне, он пробурчал: «Ну, малыш!.. Не вздумай это повторять, с тобой и до инфаркта недалеко!»

Бермудес был с самого начала, как только я ему сказал, и до самого конца категорически против этого концерта. Он звонил мне и все время говорил: «Этот твой шаг приведет тебя в заброшенную лачугу, где ты и помрешь ужасной смертью. Ты, черт тебя побери, кем ты себя возомнил?!» Мне было больно от его слов. И именно потому, скорее всего, он мне это и говорил.

«Кем, черт побери, ты себя возомнил?!» Возможно, он этого и не знал, но я-то, черт побери, уж точно знал, кем именно. (Я всегда знал, кто я, черт побери.)

К концу концерта безумие охватило уже всех. Единственным, кто оставался в своем уме, был «сумасшедший», то есть я.

Около трех часов я был для всех этих людей главным сумасшедшим, а теперь безумцы окружали меня. Какая перемена!

В тот момент из переполненной гримерной я, – который всегда сохранял рассудок, – наблюдал за творившимся вокруг меня безумием.

Тем ноябрьским вечером 1965 года я осознал, что изменил ход истории испанской эстрадной песни, развернув его на 180 градусов.

Песня в Испании стала облачаться в этикет. В строгий этикет. Она стала освобождаться от лохмотьев небрежности и убогости, и я, именно я, в одиночку поднял ее на более высокий уровень. И этого у меня никто не отберет.

Люди открыли для себя нечто, существование чего считали до сих пор невозможным. Пока не пришел я и не сделал этого.

В книге памятных записей от известных людей, собранной по случаю первых пятнадцати лет моей артистической карьеры, есть несколько чудесных слов, касающихся того вечера в театре «Сарсуэла». Особенно запомнились своей четкостью слова Альберто Кортеса, человека и Артиста, который хорошо в этом разбирался: «Позволь мне искренне поблагодарить тебя за то, что с твоим приходом горизонты профессии значительно расширились и приобрели достойное значение. Силой своего таланта ты навсегда открыл многие запертые двери для тех, кто пением зарабатывает свой хлеб. Или, как сказал поэт: "...проложил путь"».

Не думаю, что можно лучше выразить все происходившее тем ноябрьским вечером. Тем более, что сказанное относится и к автору этих слов.

В день концерта, в течение многих часов, меня не покидало желание сбежать. Затем я убедил себя, что должен выйти отсюда победителем. Я даже и не мечтал о том, чтобы произошло то, что произошло в тот вечер. Однако это случилось. И хоть я только что утверждал обратное, теперь хочу сказать: «Конечно же, мечтал. И не раз. И только потому, что столько раз мечтал, все и сбылось».

«Такое не пришло бы в голову даже самому сумасшедшему из сумасшедших», – говорили мне перед концертом. А оказалось, что этим «самым сумасшедшим из всех сумасшедших» не мог быть никто иной, кроме меня, потому что именно я сделал это.

Думаю, что в нашей стране сложно будет повторить столь же важный для истории вечер, как этот.

Что касается меня, то вряд ли на протяжении всей моей артистической карьеры я имел еще когда-либо такой ослепительный успех; в мою память он врезался как момент, когда я рукой коснулся неба!

Когда все успокоились и разошлись по домам, мы отправились праздновать это событие в ресторан Вента де Мансанилья, расположенный по дороге на Барселону.

Пако начал хвастаться тем, что видел все от начала и до конца. И я очень ласково сказал ему: «Ну как же ты мог все видеть, если каждую минуту беспрерывно выбегал из театра. Я очень хорошо знаю, кто был, кого не было... а кто бегал туда-сюда. Ты ведь прекрасно знаешь, что мне в темноте все отлично видно со сцены».

Пако покраснел, как помидор, а мы все рассмеялись.

Откровенно говоря, есть у меня такая способность, иногда она является недостатком, иногда достоинством. Я могу разгляеть все, что происходит в зале, даже при погашенном свете. Это правда, я все вижу. Несмотря на освещающие меня прожектора, которые по логике вещей должны были бы меня ослеплять, я все равно все вижу. Даже тех, кто сидит в самом темном уголке театрального зала. В общем, всех... кроме своего отца, который очень хорошо умел прятаться.


Мы очень смеялись той ночью, после шока, пережитого в связи с моим концертом в мадридском театре «Сарсуэла». Мы чувствовали себя обессиленными, но счастливыми.

По возвращении домой, уже под утро, мне удалось немного поспать.

Не изменяя своей привычке, я, как это делал в то время почти каждый вечер, поставил пластинку Maysa Matarazzo; ее мне подарил тот самый человек, который однажды сказал мне в академии маэстро Гордильо: «Нет, ты не подходишь. Ты слишком страшненький». Такие вот причуды судьбы!

Понемногу усталость и умиротворение, исходящее от музыки, заставили мои все еще удивленные триумфом глаза закрыться.

Этим утром я едва ли поспал несколько часов.

В полдень мы с Бермудесом поехали обедать. Он снова заявил мне, что скорее отрежет мне яйца, чем допустит повторения чего-либо подобного. Он все еще был ошарашен тем, что накануне наблюдал собственными глазами. Однако, несмотря на всю очевидность, он продолжал крутить свою вчерашнюю пластинку.

Известно же, каким занудой мог порою быть Бермудес. Но я не обращал на него внимания. Мое упрямство стоило его занудства.

Однако на других, кто меня «любил» так же, как Бермудес, я вынужден был обратить свое внимание... и на следующий день, с великой неохотой, пошел в армию.

Перед этим я просил того, кто мог это сделать, чтобы меня освободили от военной службы. Многих так освобождали.

Однако кое-кто полагал, что служба в армии благотворно влияет на укрепление духа, и что вашему покорному слуге совсем не лишним будет узнать, что такое воинская дисциплина.

Как сказал мне один человек, Фернандо Фуэртес де Вильявисенсио, которого я очень люблю, равно как и он меня: «Как испанец, ты обязан служить Отечеству, это является твоим долгом и честью».

Будучи человеком покладистым, я с этим согласился.

И два дня спустя после концерта в «Сарсуэле» Рафаэль прибыл в казарму выполнять свой долг перед Родиной!


## Глава XXI. Королевский дворец Ла Гранха и театр «Кальдерон»

Раз уж я заговорил о моих товарищах по цеху, то, прежде чем продолжить рассказ о своей жизни, остановлюсь, чтобы рассказать о том, что произошло со мной за несколько месяцев до концерта в театре «Сарсуэла».

Не знаю, уместно ли говорить о таких вещах в рамках этих воспоминаний. Я имею в виду, с чисто писательской точки зрения (если можно так выразиться; или я только что записал на свой личный счет не то слово?). Но именно здесь вся моя натура требует рассказать вам эти два небольших эпизода, к коим я и перейду, чтобы облегчить свою душу.

Как многие из моих читателей, наверное, помнят, во времена правления генерала Франко ежегодно в Ла Гранха де Сан Ильдефонсо[21] давали ужин, который сопровождался выступлениями испанских артистов.

Учитывая, что на нем всегда присутствовали сам Франко, его супруга и все испанское правительство в полном составе, то быть приглашенным на этот Гала-ужин, выступать на нем было настоящим подарком судьбы.

Да что там, подарком! Это было... эх...

В общем, в тот год, о котором сейчас идет речь, я, не пошевелив для этого и пальцем, был приглашен на этот ужин. Это стало для меня совершеннейшим сюрпризом.

Как оказалось, приглашение было сделано по просьбе Хуана Хосе Росона – в то время одного из самых влиятельных руководителей Испанского телевидения. Позже я расскажу об этом несомненно заслуживающем особого внимания, сдержанном и недоступном человеке, который с годами стал одним из моих самых больших друзей. А в то время он проникся ко мне большим доверием.

Тогда мы еще не знали друг друга лично, однако, как он сам мне потом говорил, он с большим интересом следил за моим продвижением и решил, что пришло время пригласить меня на фестиваль в Ла Гранха, который считался событием года, и особенно для людей моей профессии. В архивах кинохроники должны сохраниться километры пленки, свидетельствующие о важности этого мероприятия. И, кстати, там запечатлены все присутствующие. Отсюда можно вычислить отсутствующих. А они были, разумеется.

Таким образом, я был среди приглашенных, и не скрою, для меня было большой честью выступать там. Не буду бросать камни в свой огород, поскольку ни от чего не отказываюсь и ничего не приукрашиваю. Я просто рассказываю, как все происходило. Мне нечего скрывать. Я был приглашен и с удовольствием выступил. И точка.

Во дворце я встретился с тем, с кем должен был встретиться... и, кроме того, со многими другими представителями самых разных слоев испанского общества.

От аристократических представителей семьи Альба до менее аристократических ее представителей, от высших военных чинов и до штатских, обладающих ничуть не меньшей властью, от влиятельных адвокатов, представляющих известные своей высокой репутацией конторы, до тех, кто был там для того, чтобы всего этого достичь. Здесь были министры: действующие, бывшие и собирающиеся ими стать, и те, кто имели желание стать ими, но так и не стали. И те, кто не имели такого желания, но... тем не менее, ими стали.

На самом деле, там, во дворце, были все, кто хоть что-то представлял собой в тогдашней Испании. А вместе с ними и им подобными здесь был представлен и весь артистический цвет. Я бы мог перечислить их всех по именам, но думаю, читателю это будет не интересно. К тому же тем, кто меня знает, очень хорошо известно, как я путаюсь в именах, а мне бы не хотелось кого-нибудь пропустить.

С другой стороны, такой список мог бы сделать эти мемуары непубликабельными. Благодаря своим размерам, естественно, а не по какой-либо другой причине...

В тот памятный день, в Ла Гранха, ваш покорный слуга познакомился со всем испанским артистическим «алфавитом». Там были все. Потом, однако, многие из них стали утверждать, что никогда там не были. Ну что ж, каждому свое.

Удивительный все-таки факт: несмотря на письменные и устные свидетельства, никто не помнит о том, что бывал во дворце. Так что с годами я пришел к выводу, что единственным, кто там присутствовал, был я...

Да, был. И, кажется даже, спел две песни: «El largo camino», в оригинале «La Longue Marche» (Длинная дорога), – французская песня, которую очень хорошо принимали – возможно, потому, что это был военный марш (я так думаю). И «Los hombres lloran también» (Мужчины тоже плачут), на тот момент – номер один во всех хит-парадах всех радиостанций.

У меня остались прекрасные воспоминания о том дне. Честное слово.

После выступлений был прием, и ваш покорный слуга круглыми, как у совы, глазами таращился на всех этих знаменитостей, которых раньше видел только в новостях.

Там я познакомился с Солисом, который несколько лет спустя вручил мне во дворце Санта Крус первую мою награду, и который стал моим лучшим другом. Он участвовал в моих программах на радио, и я не раз бывал в гостях у него дома в Эстепоне. Замечательный человек Хосе Солис!

В тот день все это общество открыло для себя юношу, почти подростка, который несколько месяцев спустя даст сольный концерт в театре «Сарсуэла».

До этого вечера я мало с кем был знаком из коллег по цеху, а во дворце Ла Гранха я познакомился сразу со всеми. Там были все: от самых знаменитых до просто известных. А через несколько месяцев все они увидели меня в театре «Сарсуэла».

Вот так все было 18 июля в Королевском дворце. Где, как я и сказал, «выступал только я один».


Раз уж я заговорил о Ла Гранха, то воспользуюсь этим, чтобы сказать несколько слов о Рождественских встречах, которые много лет подряд проходили под патронатом доньи Кармен Поло де Франко в театре «Кальдерон» в Мадриде и транслировались в прямом эфире единственного существовавшего тогда в Испании телеканала.

Для этого нет необходимости прибегать к архивам.

Там я пел в течение четырех или пяти лет.

Да, полумертвый от желания спать, – поскольку, как многие, наверное, помнят, Рождественские встречи проходили в воскресенье утром, а я в это время только продирал глаза, слабо сознавая окружающее, и едва мог говорить. Но был там... и пел.

Иногда мне приходилось совершать длиннющие переезды, чтобы успеть к назначенной дате в Мадрид, выступить в театре «Кальдерон» и тут же возвращаться к черту на рога, где я в тот момент работал. И все это – в самолете и без сна...

В годы, когда я участвовал в концертах, называемых в честь театра – «Кальдерон», – там же выступали, с радостью и великим рвением, почти все испанские артисты, которых можно было считать таковыми в то время. А встречались и такие шустрые личности, которые проскальзывали в программу несмотря на то, что имели весьма отдаленное отношение к нашей профессии...

Однако в последние годы я все больше склоняюсь к мысли, что, как и в Ла Гранха, я был единственным артистом, выступавшим на сцене театра «Кальдерон» в ежегодных Рождественских встречах. И единственным артистом, который – сперва с просцениума, а затем в антракте – приветствовал сеньору Франко, занимавшую ложу для почетных гостей, ибо она, собственно, и являлась устроителем Рождественских встреч.

Еще живы те испанцы, которые имели возможность видеть все это в прямом телеэфире, они не дадут мне соврать и могут подтвердить факт моего «ужасного одиночества».

Хотя, если мне память не изменяет, был, действительно, год, когда я выступал на этих встречах один. Но таково было желание дирекции, к большому неудовольствию – и довольно громкому, кстати, – остальных собратьев по профессии. Я думаю, они это помнят. Хотя, может быть, это мне изменяет память. Право, не знаешь, кого и винить: память или ее отсутствие, историю, подлинную и мнимую, или пастухов на пути в Вифлеем.

Все мы знаем, сколь причудлива и капризна бывает мужская память, включая вполне понятные коллективные заблуждения, – особенно у артистов.

На следующий год меня опять пригласили выступить в одиночку, однако при всем моем уважении я вынужден был отказаться, поскольку очень сложно одному выстоять два часа на сцене после возвращения из длительной поездки по стране, расположенной в другом часовом поясе. Я извинился перед теми, перед кем должен был извиниться, и мои извинения были приняты, однако с настоятельной просьбой выступить хотя бы во втором отделении концерта. Я с благодарностью согласился и выступил вместе с другими артистами. Телезрители знают этих артистов, хотя некоторые из них упорно отрицают свое участие.

Но прочь иронию. Со своей стороны, я с большой признательностью вспоминаю те утренние часы в театре «Кальдерон», поскольку именно благодаря им моя популярность в Испании еще больше выросла. Это были времена, когда мы все жили, буквально не отлипая от телеэкранов, и особенно по утрам в зимние воскресные дни... Мы и сейчас продолжаем это делать, только теперь в нашей жизни прочно обосновался «zapping»[22].

На сем я закрываю эту тему. Не упустив, однако, возможности в который раз, оглянувшись на прошлое, после некоторых резонных колебаний с удивлением признать, что одним из немногих испанских артистов, участвовавших в Рождественских встречах в театре «Кальдерон», был Рафаэль.

То есть, собственно, я.

Ну и память же у меня!


## Глава XXII. Долг перед Родиной!

Итак, иного не дано...

В то утро, когда я должен был пополнить ряды нашей армии, Пако Гордильо отвез меня на машине на призывной пункт, который тогда находился на аллее Марии Кристины.

Мой концерт в «Сарсуэле» был еще настолько свеж, что мы прямо в машине читали отзывы и рецензии на мое сольное выступление. Настоящие дифирамбы!

«Ну конечно, масса восторгов, море похвал, а я, тем не менее, безо всяких отсрочек – на пути в армию...» – пытался я разобраться в своих мыслях и чувствах.

Этот сарказм с моей стороны мог показаться не очень уместным, но так оно и было. Мой успех в театре «Сарсуэла» не имел никакого отношения к моему гражданскому долгу. И тогда, и сейчас мне это было ясно, как Божий день. Однако совершенно очевидно, что судьба в тот момент не была ко мне милостива. Все мы имеем право на внутренний протест...

Впрочем, ситуация вовсе не казалась мне такой уж напряженной. Вот кого она действительно напрягала, так это Пако, хотя вовсе не ему предстояло исполнять свой долг перед Отчизной. Он не только не разделял моего стоицизма, но был просто в бешенстве. Как мой менеджер, он предпочитал, чтобы те, от кого это зависело, избавили бы меня от этой напасти. Он всегда имел свою точку зрения.

Других призывников, у которых было намного меньше оснований уклониться от воинской повинности, чем у меня, освободили одним росчерком пера, и ничего страшного не произошло. Признаюсь, что я не раз думал так же, как Пако: и я мог бы освободиться от всех лагерей и трудностей. Но дела обстояли так, а не иначе... А моим покровителям, прежде всего Фуертесу Вильявисенсио, просьбы о помощи казались неуместными. Даже несмотря на уже имеющийся у меня в запасе исторический успех в театре «Сарсуэла» сорок восемь часов назад...

Итак, я находился на пути, ведущем меня к выполнению долга перед Родиной, и всякий возврат к этой теме был бесполезен.

Самой неприятной процедурой во всем этом была казарменная стрижка, которая неизбежно меня ожидала. Вот только они не учли моей хитрости... и моего сумасбродства.

Дабы никто не дотрагивался до моих волос, я накануне вечером сам, собственными руками совершил эту экзекуцию. Правда, вышло не очень хорошо. Точнее, совсем нехорошо: я обкорнал себя даже не «под ноль», а «ниже нуля». Ужас! Самый неумелый из казарменных парикмахеров не смог бы совершить подобного варварства.

Я даже стал себя ненавидеть за содеянное. А с другой стороны, делать нечего, катастрофа-то уже свершилась! Результат моей «хитрости» вышел настолько жалким, что я рявкнул себе: «Стоп, бросай ножницы! А то учинишь сейчас "самостриг" со смертельным исходом!»

В тот момент моя душа куда больше страдала от варварства, совершенного мною в отношении своих, неприкосновенных до того момента, волос, чем от осознания необходимости службы в армии.

Анализ ситуации оптимизма мне не прибавлял. Коротко говоря, мне надлежало, собравшись с духом, достойно выдержать трехмесячный курс боевой подготовки и как можно скорее принять присягу. Поскольку ясно было, что от военных лагерей меня не избавят даже оба моих ангела-хранителя. Но в глубине души я был уверен, что, как бы то ни было, а все же, с чьей-либо помощью или без нее, но в конце концов все уладится, и я не буду три месяца маяться в лагерях.

Несмотря на кажущееся смирение перед тем, что на меня свалилось, я не был ни бесчувственным, ни тем более глупым, чтобы не ощущать некое внутреннее беспокойство. Я старался на этом не зацикливаться, но совершенно очевидно было, что на данном этапе любой перерыв, тем более продолжительный, мог бы очень негативно сказаться на моей артистической карьере. Без всякого намерения драматизировать ситуацию следует все же отметить, что у меня было достаточно причин для беспокойства.

Находясь у подножья лестницы, ведущей к тому, чему ты себя хочешь посвятить, и не попытаться воспользоваться благоприятной ситуацией... только представьте себе! Особенно если учесть ту легкость, с которой в Испании забывают артистов, – да у меня просто волосы становились дыбом от одной этой мысли!

Несмотря ни на что, мой характер, всегда склонный к позитиву, подсказывал мне, что все кончится хорошо. И если я и не согласен был со сложившейся ситуацией, то, по крайней мере, старался излишне не нервничать по этому поводу.

Насколько это было возможно...

Помню, что, пока Пако скандалил из-за меня с целым светом, я оценил обстановку как позитивную на все сто. Меня не смущала армейская служба, казармы и что там еще меня ожидало. У меня было немного денег, плюс отчисления, приходящие из дома звукозаписи, и это уже было – кое-что! И даже если они приходили не всегда вовремя, я более-менее уверенно мог сказать себе: «Ну что ж, посмотрим, что из этого получится. А тем временем – послужим, пока все не разрулится».

Ну пусть после этого кто-то скажет мне, что я не оптимист!

С другой стороны, – как уже не раз бывало, – я был уверен, что Бог за меня и, если уж станет совсем туго, Он протянет мне свою руку.

К тому же я знал, что Пако делает все возможное и невозможное для того, чтобы ускорить решение этого вопроса, так что не видел необходимости прибегать к столь высоким инстанциям.

У меня уже были поклонники, обеспокоенные тем, чтобы моя артистическая карьера благополучно развивалась. Правда, я тогда не был с ними знаком, и даже не предполагал, что они могли интересоваться мною. Например, такой феноменальный человек, как Хуан Хосе Росон, которого я тогда еще не знал лично. Не забудем и об уже упоминавшемся моем дорогом друге Фернандо Вильявисенсио, а также о других, которых я, возможно, не упоминал... То есть за мной, хоть я этого не предполагал, стояли люди, готовые что-то для меня сделать.

Мы прибыли на призывной пункт. И, как всегда со мной случается, чем ближе я к возможным неприятностям, тем спокойнее и сильнее становлюсь. Я попрощался с Пако, чуть не поругавшись с ним: «Черт побери, Пако, мы же не на войне!» Но делать было нечего. Гордильо был настроен пессимистически.

После каких-то необходимых формальностей, которых я уже не помню, меня направили к одному из грузовиков, выделенных для транспортировки шайки «бритоголовых», в которую я только что вступил. Без долгих разъяснений нам приказали садиться по машинам. Ну, началось...

В тот момент меня, просто до смешного, волновал лишь один вопрос: не быть узнанным товарищами, с которыми меня на какое-то время связала судьба. Мне хотелось смешаться с ними, стать одним из них. Остаться незамеченным. Моя интуиция советовала мне оставаться неузнанным. Так, на всякий случай... Я всегда знал, когда лучше уйти, а когда остаться, когда выйти вперед, а когда отойти в сторону... Это вопрос интуиции, и я мог бы поклясться, что она меня ни разу еще не подвела.

На сей раз, к сожалению, мой внутренний голос был суров. К тому времени мое лицо уже примелькалось и было достаточно известным, по большей части благодаря обложкам моих пластинок, продававшихся повсюду. Кроме того, оно уже довольно часто стало появляться на страницах прессы. Телевидение, хоть и не осыпало меня милостями, но и не оставляло без внимания. А телевидение было в то время в Испании окном, в котором стоило лишь пару раз появиться, как тебя тотчас же узнавали на улице. Вначале тебя воспринимают, как королевского павлина, со временем уже более спокойно. «Вы... ой, не говорите, не говорите... вы ведь тот-то!» И никогда не угадывают. Со мной это стало случаться уже очень давно. Я говорил уже, что поначалу – а кто это отрицает, тот попросту лицемер, – тебе это льстит, да и как может не понравиться то, что тебя признают, даже если не узнают!

Так вот, в тот момент, сидя в грузовике в окружении собратьев по несчастью, мне захотелось стать совершенно невидимым. Но это было невозможно. Рафаэля уже узнавали. Кроме того, как раз в тот день газеты опубликовали отзывы о сольном концерте в театре «Сарсуэла» и мою фотографию, к счастью, сделанную до моего «самострига». Так что на множестве страниц было запечатлено мое улыбающееся лицо. Хотя я не до конца осознавал, что за этим последует, и толком не знал, как должен себя вести, – а моя интуиция вела меня в правильном направлении, – я начинал становиться публичным человеком. (Что касается «публичного человека», то это определение, как по мне, содержит некий оттенок фатальности, вроде «симпатичной сеньориты». Уж не знаю, хорошо это или плохо...)

Так что на всякий случай я желал быть неузнанным.

Я был одет как можно более неприметно, на коленях у меня лежал старый чемодан. (Если бы кто-то спросил меня, почему старый, я бы, наверное, не смог этого объяснить.)

Несмотря на эти предосторожности, – и это не было плодом моего воображения, – большинство ехавших со мной мальчишек стали внимательно и с любопытством разглядывать меня. Они не только смотрели на меня, но и показывали в мою сторону пальцами, что мне не очень нравилось, а если учесть, что я сидел в задней части грузовика один, никого рядом не было, то было совершенно очевидно, на кого они показывают. Хуже было то, что они уже достаточно долгое время перешептывались между собой.

Неожиданно они стали громко говорить какие-то глупости на мой счет. Я на всякий случай замер. Они заговорили громче. Их намерением было вывести меня из равновесия и заставить как-то проявиться. В общем, сговорились!

Мне же пришлось приложить немало усилий, чтобы не расхохотаться в ответ на такие наивные провокации. Они выкрикивали буквально следующее:

– Позавчера Рафаэль выступил с концертом в театре. Об этом пишут все газеты.

– Слушай, а что это за концерт?

– Ну, пел перед целой толпой народу.

– Ну и что?

– Ну, один, пел в театре три часа подряд.

– Ничего себе! Прикинь, три часа – один?!

– И кто это может выдержать?

– Я же говорю, куча народу. Или ты придурок?

– Это, скорее, он больше похож на придурка.

Они искоса поглядывали на меня в надежде увидеть мою реакцию, но я был невозмутим. Было совершенно очевидно, что они пошли в наступление. Я не намерен был позволять им перехватить инициативу, и сейчас более чем когда-либо, чего бы это мне не стоило.

Я не из пугливых. Это самое сложное для произношения слово из всех, какие я знаю. Повторюсь: напугать меня невозможно.

Я глядел прямо перед собой, и ни один мускул не дрогнул на моем лице. В тот момент любой, кто принял бы меня за глухого, имел бы для этого все основания.

Увидев, что с концертом у них ничего не вышло, они принялись петь (назовем эти звуки так) мои самые известные песни.

– «Я расскажу тебе о своей жизни-и-и», – горланил один.

Ваш покорный слуга сидел молча, словно покойник, ни на кого не глядя. Уставившись строго вперед, на тент грузовика. Помню, чтобы не обращать внимания на этих бесноватых, я стал считать заплатки на тенте. Их было о-о-очень много...

– «Ла, ла, ла... ну и длинный же пу-у-уть», – голосили другие.

Мне это стало уже немного надоедать. Кроме того, заплатки кончились, и я стал насвистывать. Удивительно, до какой степени их это расстроило. Если б я знал, то начал бы свистеть намного раньше.

И вдруг наступила тишина, а спустя несколько минут, когда был слышен лишь звук мотора, один из них сказал:

– Да ладно, старики, это не он!

– Мужики, я видел его только по телевидению, но мне он показался более упитанным.

– Телевизор искажает.

(Я воспроизвожу этот диалог по памяти и, возможно, здесь больше выдумки, нежели правды, однако я навсегда запомнил слово «искажать». Меня оно позабавило.)

Один из моих необычных попутчиков встал, покачиваясь от адской тряски этого несчастного грузовика, подошел ко мне и, приблизив свое лицо почти впритык к моему, категорически подтвердил:

– Это он. Без волос, но точно – он! Похож абсолютно. Этот парень – Рафаэль.

Ну и как, по-вашему, я должен был реагировать на выходки этой компании?

В ответ на мое молчание и на мое очевидное безразличие, он решил спросить:

– Ну и кто же ты, черт побери?

Я пожал плечами, словно не понимая, на каком языке ко мне обращаются. Это его совершенно обескуражило, однако, чтобы не потерять лицо, он, не переставая валять дурака, вернулся на свое место:

– Ну и как этот долбанный глухонемой может быть певцом?!

Взрывы хохота, смысл и причина которых проходили мимо моего сознания...

Грузовик... Дорога... ведущая в Кольменар Вьехо...

Представляете? Грузовик, дорога на Кольменар! Я уже не ребенок, каким был, когда ездил с мамой покупать хлеб у солдат. Теперь я сам солдат, ну, или почти уже стал им; грузовик, конечно же, посовременнее... А моя мама осталась дома. И в кармане у меня нет песет и всякой мелочи для того, чтобы обменять на сотенную банкноту – банкноту, которая сгинет потом в грязном подвале рынка... Сейчас у меня есть немного денег в банке. Меня узнают на улице, и я стал немного старше.

В Кольменар мы приехали уже вечером. Нас всех построили посреди поля, которое, несмотря на темноту, показалось мне довольно большим. Из бараков вышли какие-то люди и направились к нам, пройдя через площадь. Пару раз на них упал свет.

И вдруг у меня екнуло сердце.

Не может этого быть! Черт побери! Несмотря на темень, я узнал одного из них... того, что шел первым. «Командир», – сказал я про себя, не без доли радостного идиотизма, впрочем, оправданного обстоятельствами. Не знаю, громко ли, но знаю, что воскликнул: «Ну и ну! Это же мой сосед с улицы Карлос Мауррас! Военный с верхнего этажа!» Во всяком случае, если не сказал, то подумал. Было темно, нас было много, и он прошел, не заметив меня. Но я его узнал. Несомненно, это был он. И я опять вернулся к своим привычным хитромудрым рассуждениям: «Надо же, как повезло! Еще один, кто может мне помочь!..»

Как видите, моему нахальству не было предела. А может, это было лишь прикрытие, желание обмануть самого себя, чтобы скрыть свой страх, несильный, но докучливый, который уже начинал сковывать меня изнутри? Но страх перед чем?! На этот вопрос ответило мое второе Я, обычный человек Rafael: «Страх перед неизвестностью, Raphael. Страх перед тем, что ты не можешь контролировать ситуацию». Я послал Rafael(я) к чертовой матери. Вечно он встревает не к месту и выводит меня из себя.

В это время послышался крик сержанта: «Всем, имеющим высшее образование, – шаг вперед и встать в сторону! Окончившим среднюю школу, стать напротив! Так, что там еще на сегодня! Сельхозработники, сюда! Квалифицированные рабочие, сюда! Операторы и механики, туда!» и т. д. и т. п.

Все встали на указанные места.

И в результате я остался один.

Если бы тот сержант сказал: «А ну-ка, артисты, шаг вперед!» – однако он этого не сказал, и я остался в гордом одиночестве.

Почти.

Я оглянулся и увидел неясные силуэты. Мне необходимо было привести в порядок свои мысли. Итак, остался я, и еще несколько «незадокументированных» – мои друзья по несчастью. Три или четыре, пересчитывал я, не зная чем себя занять.

Мелькнула мысль: «Эти, наверное, из театра».

Голос сержанта прозвучал несколько пренебрежительно, а может, мне так показалось: «Вы, никчемные, встаньте сзади!»

Вот-те на, хорошенькое начало службы на верность Родине!..


## Глава XXIII. «Tamborilero» на телевидении. «Yo soy aquel» в Люксембурге

За время моего чрезвычайно короткого пребывания в Кольменаре, где я исполнял долг перед Родиной, произошло множество различных событий. Причем одновременно. Казалось, судьба только и ждала моего призыва на военную службу, чтобы настоящим водопадом обрушить их мне на голову.

Это было похоже на месяцы, предшествовавшие фестивалю в Бенидорме, но только с той разницей, что сейчас все вместилось в считанные дни, и я был в армии.

Официально, по крайней мере.

Почти с самого первого дня я, по тем или иным причинам, то и дело уходил из воинской части и возвращался обратно. Не по своей прихоти, естественно.

Постепенно я начал осознавать, что некоторым людям не хотелось, чтобы моей карьере был нанесен ущерб или она бы вообще прекратилась из-за бессмысленной траты времени на казарменную муштру. И таких людей оказалось гораздо больше, чем я мог себе тогда представить.

С другой стороны, моя встреча с лейтенантом уже состоялась и, надо отдать ему должное, он вел себя по отношению ко мне настолько любезно, насколько это было возможно. Будучи настоящим военным, которому обстоятельства не позволяли отступать от своих принципов, он все-таки оставался очень обходительным человеком.

Мне бы не хотелось, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто сам факт необходимости службы в армии хоть на мгновение меня огорчил. Меня тогда вообще мало что могло всерьез огорчить. Это противоречило моему образу жизни и мироощущению. И, как я уже сказал, приняв воинскую службу как неизбежность, я с первых же минут занялся обдумыванием планов, касающихся будущей карьеры, рассчитывая пройти службу с наименьшими для себя потерями. В этом смысле присутствие в части моего соседа, лейтенанта, меня очень успокаивало. Хотя и не припомню, чтобы я обращался к нему по какому-либо конкретному поводу.

События, меня касающиеся, происходили не в армии, а за ее пределами.

До прибытия в казарму я записал – не без противодействия (а то как же!) моей фирмы грамзаписи – песню «El pequeño tamborilero» (Маленький барабанщик). Она должна была войти в диск с несколькими другими рождественскими песнями.

Художественному директору фирмы «Испавокс» остальные песни, в том числе «Noche de paz» (Тихая ночь), «Blanca navidad» (Белое рождество) и андалузская рождественская песня маэстро Гордильо, показались весьма неплохими. Однако он серьезно возражал против записи «El pequeño tamborilero», объясняя это тем, что на рынке уже имелась песня в оригинале, на английском языке, в исполнении самого Фрэнка Синатры. Но по слухам, даже с голосом Синатры, «Маленький барабанщик» не слишком хорошо продавался в Испании.

Они не могли просто так отказать мне, поскольку наши отношения уже не допускали такого диктата. Можно было как угодно спорить, обсуждать, но слова «запрещено» и «нет» исчезли из лексикона обеих сторон. Аргумент версии Синатры для меня ровным счетом ничего не значил, поскольку при всем моем уважении я не Синатра. К счастью или к несчастью. Да и испанский язык, черт возьми, не имеет ничего общего с английским.

Я напомнил им, что похожая ситуация произошла и с песней «Ma vie» (Моя жизнь) Алена Баррьера. Он ее пел, естественно, пофранцузски, и она относительно – но весьма относительно – успешно продавалась в Испании. Моя версия на испанском языке расходилась, как свидетельствуют цифры, куда успешнее и гораздо большим тиражом. В немалой степени еще и потому, что большинство людей меня понимало.

После долгого обсуждения договорились все же записать «El pequeño tamborilero».

На первых порах с песней не происходило ничего необычного.

Все началось в конце ноября 1965 года.

Я уже был в Кольменаре, когда мне позвонили с испанского телевидения и предложили принять участие в специальной рождественской программе с песней «El pequeño tamborilero». В студии соорудили рождественский вертеп с живыми фигурами. Это был, что называется, настоящий «живой вертеп», с той лишь разницей, что в данном случае люди, насколько я помню, оставались неподвижны.

Впервые для записи моей песни на телевидении было привлечено столько народа и технических средств. Кстати, это была одна из первых наших телепрограмм, сделанная с такой пышностью и блеском, во всех смыслах. Режиссером был Хосе Мария Керо, одно имя которого уже было гарантией успеха.

До этих пор все шло отлично. Получив такое предложение, поначалу никто не заподозрил подвоха. И вот тут-то все и началось.

«Маленький барабанщик», то есть я, был острижен под ноль, и это ломало все планы. Я не мог выйти на всеобщее обозрение с голым черепом. Это было ясно, как Божий день.

Появились большие сомнения.

Я уже стал подумывать отказаться от предложения, что, правда, означало устроить бедному маленькому барабанщику харакири. В какой-то мере – и маленькому Рафаэлю тоже. Пако, недолго думая, объяснил мне, что единственное спасение – парик. Я, также не раздумывая, наотрез отказался. Никаких париков.

Категорическое нет. И ни слова больше.

Не знаю, о чем я думал, отвергая единственный выход.

На что надеялся? Что у меня вдруг отрастут волосы? Или, может, придумал другое решение? И если да, то какой экзотический выход я находил?

Мысли об этом сейчас вызывают у меня смех, ибо, полагаю, мне даже в той ситуации не пришло бы в голову просить Бога вернуть мне волосы.

Как бы то ни было, я мертвой хваткой вцепился в свое «нет». Мое упрямство уже было достаточно всем знакомо. Тем не менее, Пако решил поговорить с Эдоардо – знаменитым парикмахером, одним из самых известных на то время в Испании, и привел его ко мне домой вместе с париком. На первый взгляд это было нечто большее, чем парик, – огромная бесформенная копна волос.

«Дай-ка я тебе его надену». – «Ну нет. Ни за что. Я же сказал – никаких париков».

Окружающие наперебой пытались выбить у меня из головы эту дурь насчет париков. Они хором наседали на меня так долго и настойчиво, что, в конце концов, я сдался и, обозлившись, разрешил напялить на себя эти чужие волосы.

Эдоардо приступил к работе – неторопливо и очень осторожно слегка укоротил здесь, подравнял и подправил там (я это знаю, потому что мне потом рассказали, сам-то я все это время просидел с закрытыми глазами, проклиная про себя все на свете).

Через некоторое время я услышал, как кто-то сказал: «Ну что, упрямец, как тебе?»

Я понял, что обращаются ко мне, открыл глаза, взглянул в зеркало, которое поставили передо мной, и... вынужден был сдаться перед очевидностью: Эдоардо превратил парик в точное, абсолютное подобие прически, которая была у меня до того, как мне пришлось проститься с волосами.

По правде говоря, это было просто произведение искусства. Я храню его до сих пор. Серьезно! Это настоящий парик, а не то, что напяливал на себя Сантьяго Каррильо![23]

Он был так хорош, что на записи программы я в перерывах подходил к актерам, чтобы подкрепиться и заодно удостовериться, не скажут ли они мне что-нибудь. Но нет, никто и ничего.

– Привет. Как дела? – говорил я.

Если мне удавалось обратить на себя внимание, то наибольшее, что я выуживал, был вежливый ответ:

– Спасибо, хорошо. Как ты?

До тех пор, пока, наконец, – я это хорошо помню, поскольку в тот раз мой близкий друг ужасно развеселился, – я не подошел к Карлосу Ларраньяга и не спросил его интригующе:

– Ничего необычного во мне не замечаешь?

Всегда такой сердечный и отзывчивый, Карлос сказал мне, улыбаясь одной из своих неподражаемых улыбок:

– Необычного? Нет.

– Посмотри на меня получше. Ничего не замечаешь?

Он опять взглянул на меня, теперь более внимательно.

– Ну-ка, посмотрим, приятель. Чего необычного? Что я такое особенное должен заметить?

И я, словно открывая ему страшную тайну, – думаю, что даже понизив при этом голос, – признался:

– У меня парик!

– Парень, никому не говори об этом – совершенно не заметно. По-моему, тебе так даже лучше.

Я объяснил ему все про призыв в армию. Мы хохотали до слез, будто нас одолел весь смех мира. Но его мнение меня очень успокоило.

В тот вечер программа шла в прямом эфире. Так что ни повторить, ни изменить что-то было невозможно. И я чуть было все не испортил. Из-за опилок...

Видите ли, из-за рассыпанных на полу опилок у меня так стал зудеть нос, что я начал чесать его. Внутри, разумеется. А меня снимали самым крупным планом!

С пальцем в носу. И Керо, доброму человеку, это, пожалуй, не доставило такого удовольствия, как мне.

Я, конечно же, извинился. Потому что на самом деле сделал это не нарочно.

Телепередача немного напоминала спектакль в «Сарсуэле», но получила гораздо более широкий отклик. Естественно, ведь телевидение уже проникло в каждый дом.

Ее смогла увидеть вся Испания.

На следующий день диск уже разлетался как горячие пирожки. Многие, не знавшие названия рождественской песни, просили в магазине «ту песню, где Рафаэль вчера вечером засунул палец в нос».

Думаю, что это самый раскупаемый диск за всю мою карьеру. Я так считаю не только потому, что в тот год он продавался тоннами, но оттого, что и по сей день он очень хорошо расходится на каждое Рождество. Буквально в промышленных количествах. И все потому, что еще не появился на рынке рождественский диск, который был бы принят публикой так, как «El pequeño tamborilero» или «El niño del tambor» (Мальчик с барабаном), как его называют в Америке.

Случай с моим барабанщиком не был чем-то исключительным. Не то чтобы такие вещи часто случались в мире грамзаписи, но иногда они все же случаются. Есть проходные песни, их большинство, но бывают такие, которые остаются навсегда, становясь традицией. Своим «El pequeño tamborilero» я, как говорят в музыкальных кругах, схватил удачу за хвост и больше уже не выпустил.

В круговороте всех этих событий, происходивших почти одновременно, в один из дней нам позвонили с предложением представлять Испанию на конкурсе Евровидения.

Были предложены две песни Маноло Алехандро: «Yo soy aquel» и «Mi regalo».

Выбрали «Yo soy aquel».

И теперь вам понятно, почему вопрос о моих отлучках из лагеря так остро стоял на повестке дня.

Пошли постоянные звонки начальству с испанского телевидения. Звонил лично Хуан Хосе Росон, предупреждая, что меня должны освободить от любой работы, которая может повредить моему голосу или нанести ему хоть малейший ущерб, «поскольку своим пением он приносит Родине больше пользы, нежели службой в армии».

Обо всем этом, разумеется, я узнал много позже. Хотя я был не настолько глуп, чтобы не понимать, что в части я оказался единственным человеком, которому не нужны были никакие разрешения вообще. Никакие. Я вел себя очень осмотрительно и, прежде чем куда-то идти, всегда ждал, когда за мной придут либо позовут. И всегда при этом делал удивленный вид. Словно вопрошая: «Это вы меня?..»

Не стану отрицать, что представлять Испанию на Евровидении с песней «Yo soy aquel» меня выбрали наугад, что называется, ткнув пальцем в небо. Мою кандидатуру предложили ответственные за проведение конкурса: Артур Капс, Федерико Гальо и Хуан Хосе Росон.

Пако примчался в казарму, чтобы сообщить мне эту новость.

Мы обнимались и прыгали от переполнявшей нас радости. Но это лишь на поверхности.

В глубине же души я был озабочен, и весьма. В конце концов, я был в армии, и мне могли попросту запретить выходить за пределы части. Кроме того, в тот момент я не мог знать, кто стоял за всем этим.

Я сказал Гордильо: «Послушай, Пако, надо что-то делать, вдруг им в голову взбредет что-нибудь и они не разрешат мне уехать. Военные довольно специфичный народ. Кроме того, они будут правы, ведь я же, в конце концов, на службе. Для моего спокойствия проверь хорошенько, как обстоят дела. Мне бы не хотелось упустить этот поезд».

Пако отправился к Росону, который устроил ему встречу с Мануэлем Фрагой Ирибарне, тогдашним министром информации и туризма. У Пако в распоряжении было всего несколько минут, поскольку министр собирался уезжать.

Он объяснил Фраге ситуацию, настаивая на том, что мое место – перед камерами. На Евровидении. Что я принесу больше пользы Родине, выступая там, чем сидя взаперти в казарме. Дон Мануэль внял голосу разума и, более того, – чтобы избежать каких-либо проблем, как он объяснил Пако, – приказал выдать мне паспорт, действительный в течение пяти дней. Кажется, он сказал что-то вроде: «Пусть поедет, споет и вернется продолжать службу. У него разрешение на выезд и въезд в Испанию. Ровно столько времени, чтобы выступить на Евровидении. И ни днем больше».

Эта сцена так и стоит у меня перед глазами. А закончил Фрага словами: «Да! И передайте ему от меня, чтобы он победил».

Два мотоциклиста привезли разрешение в казарму, и в ту же ночь я спал у себя дома.

Мы вылетели в Люксембург.


Оркестром должен был дирижировать Рафаэль Ибарбия, а не Мануэль Алехандро, как мне бы того хотелось. Не потому, что я имел что-то против Ибарбии, нет, просто Маноло был одним из моих лучших друзей. И, кроме того, автором песни «Yo soy aquel».

Со мной приехала вся моя компания. Испанское телевидение оплатило мне дорогу и проживание в отеле, но всем остальным членам стаи пришлось платить из своего кармана за все, включая билеты и отель, как и положено по закону. Я рассказываю об этом, потому что их общество было очень важным для поддержания моего духа и уверенности в себе.

Поездка прошла просто великолепно. Хотя понервничать пришлось, и даже очень, но никогда в жизни я столько не смеялся.

Я не буду останавливаться на курьезах – хотя они были, и весьма забавные, – а сразу перейду к сути.

Я расскажу лишь о том необычном, что меня очень тронуло и что я храню в лабиринтах памяти среди лучших воспоминаний, связанных с моей карьерой.

В тот день, когда я репетировал «Yo soy aquel» в студии люксембургского телевидения, в окружении тысяч камер, ошеломленных исполнителей из всех европейских стран и всех присутствовавших там музыкальных критиков, случилось событие если и не совсем исключительное, то, по крайней мере, из ряда вон выходящее.

Когда я закончил песню, оркестранты поднялись, отложили в сторону инструменты и устроили мне роскошную овацию.

Помимо столь весомого знака, – а этот оркестр работал со всеми, и я не видел, чтобы подобным образом отметили бы еще чье-нибудь выступление, – в тотализаторах мое имя также стояло под первым номером.

По общему мнению, я был победителем.

На следующий день после репетиции парижские газеты поддержали столь необычную реакцию оркестра по отношению ко мне и к моему исполнению песни «Yo soy aquel», также назвав меня первым претендентом на премию.

Казалось, что все уже ясно, но...

Все, что случилось потом, – это уже часть истории самой песни.

Умудренный прошедшими с тех пор годами и накопленным опытом, я скажу не лукавя то, о чем всегда думал, но до сих пор не говорил: «И в тот год, и во второй раз, когда я поехал на Евровидение, я не добился победы, но все же вышел победителем».


## Глава XXIV. Поражение, достойное победы! «Массовый психоз» в Барахасе. Возвращение в казарму. Я начинаю записывать песни на разных языках


Я не победил, но... остался в выигрыше. Несмотря на огромный резонанс в Европе, прогноз не оправдался. Об Испании – отдельный разговор.

Для начала хочу сказать, что той ночью, будучи в Люксембурге, мы получили множество звонков из Испании от журналистов, которые советовали нам возвращаться в Мадрид в такое время, чтобы люди могли встретить меня в аэропорту. По нашим сведениям, испанские СМИ отмечали мое участие в конкурсе с таким восторгом, словно я стал его победителем.

Вся Испания следила за конкурсом по телевидению, его транслировали все радиостанции, и поэтому неудивительно, что конечный результат подсчета голосов членов жюри различных стран вызвал бурную негативную реакцию комментаторов всех СМИ – вначале недоверие, а затем и откровенное негодование. Это, что касается радио и телевидения. Однако, как нам сказали тогда в Люксембурге, газеты тоже уже готовили свои материалы на следующий день, и их тональность была практически той же: крайнее изумление и негодование. К нашему возвращению в Мадрид все эти газеты уже были в продаже, и, таким образом, к голосам, вещавшим в прямом эфире, присоединились голоса пишущей прессы.

В Испании это была самая что ни на есть главная новость. И не только из-за моего участия, которое, на взгляд журналистов, заслуживало наивысших похвал, а еще и потому, что эта несправедливость воспринималась как оскорбление нашей Родины.

С объективной точки зрения, у меня не было ни малейших сомнений относительно несправедливости результатов голосования, но я всем нутром чувствовал, что здесь вина не только жюри.

Кроме того, учитывая мой невозможный характер, вся эта история нравилась мне все больше и больше, включая полемику в прессе. Моя интуиция – та, что меня почти никогда не подводит, – подсказывала мне, что скоро все сложится очень хорошо. Для меня, разумеется.

Спустя время, когда я отказался участвовать в Евровидении в третий раз, основываясь на опыте двух своих предыдущих выступлений, я уже публично высказал то, о чем не раз говорил всем, кто хотел меня слышать. И в первую очередь, естественно, Федерико Гальо, Артуру Капсу и другим, кто отвечал за конкурс в Испании.

Я сказал им, и сейчас настаиваю на каждом своем слове, что на Евровидении оцениваются не слова песен и даже не сочетание текста и музыки. На конкурсе Евровидения, по совершенно очевидным причинам, оценивается только музыка, мелодика песен. Членам жюри, представляющим разные страны, слова были совершенно безразличны по той понятной причине, что невозможно знать языки всех участников конкурса, и поэтому они сосредотачивались на музыке. Ни одна песня никогда бы не победила на этом европейском конкурсе только лишь благодаря ее словам. Побеждала всегда музыка, и чем более навязчивой она была, тем больше было шансов у конкурсанта на успех. Свой отказ, с уважением и словами благодарности за приглашение в третий раз принять участие в конкурсе, я направил тем, от кого это зависело, и звучал он буквально так: «Мы победим только тогда, когда пошлем на конкурс песню, где слова будут лишь неизбежным минимальным довеском для прилипчивой и безликой мелодии. И, кстати, чем меньше слов и больше музыки, тем лучше».

Время подтвердило, что я был прав.

Однако, вернемся к году песни «Yo soy aquel» (которая была, есть и будет величайшей песней, хоть она и не победила на конкурсе Евровидения). Решение жюри разбудило страсти не одного журналиста; такие слова, как «подкуп», «подтасовка», «несправедливость» и даже «вооруженное ограбление», буквально витали в воздухе по всей стране, звучали по радио и телевидению... В общем, к чему продолжать!

Нам сообщили, что встреча в мадридском аэропорту будет представлять собой некий акт заглаживания национальной обиды, нанесенной представителю Испании, и мадридская публика должна была олицетворять собой публику всей страны. Поэтому мы спланировали свое прибытие так, как нам посоветовали.

Мы уже подлетали к Барахасу, когда пилот предупредил меня, чтобы я приготовился, поскольку, как ему только что сообщил диспетчер, встреча грозила превратиться в неслыханную демонстрацию. Аэропорт был до отказа заполнен людьми с плакатами, судя по которым, я был едва ли не национальным героем. Я заплакал... Это было впервые...

Для меня тот день стал первым в череде многих последующих восторженных встреч, которыми публика радовала меня на протяжении многих лет моей артистической карьеры.

Известно, что со временем, к счастью или к несчастью, привыкаешь ко всему. И даже наступает такой момент, когда делается все возможное и невозможное, чтобы избежать таких вот массовых встреч или проводов.

И тем не менее, всякий раз, когда я вспоминаю об этом, у меня по всему телу бегут мурашки.

Я впервые видел и переживал подобное.

Я видел такое в кино, но никогда не испытывал сам. Такого не случалось даже во время приезда в Испанию «Beatles».

В тот момент я подумал, что со мной происходит что-то совершенно неповторимое. Но я ошибся.

Это будет повторяться снова и снова. И людей будет гораздо больше, чем встречавших меня в Барахасе в тот памятный день.

Со временем такие массовые встречи, несмотря на то, что они льстят самолюбию (хотя это не мой случай), перестали доставлять мне удовольствие. Меня всегда страшит такое количество кричащих людей, которые рвутся подойти поближе. Я с ужасом вспоминаю свою первую поездку в Аргентину с моим старшим сыном Хакобо. Ребенку тогда едва исполнилось два года. Мы прилетели в аэропорт Буэнос-Айреса «Эсейса», где нас уже ожидала восторженная толпа. Преувеличенное выражение вполне благородных чувств, коими являются восхищение или любовь к определенному артисту, порой превращается в откровенную истерию, являющуюся самым заразительным злом из всех, способных охватить большое скопление народа.

В «Эсейсе» мои телохранители вынуждены были нести Хакобо буквально по воздуху, на вытянутых руках, над головами чересчур возбужденной толпы. Я до сих пор помню наше смятение – Наталии, к несчастью, тоже довелось это пережить – и мои крики телохранителям: «Вынесите, ради Бога, ребенка отсюда! Любой ценой вынесите отсюда ребенка!» К счастью, Хакобо был еще слишком мал, чтобы запомнить этот ужас.

Хочу подчеркнуть, что в данном конкретном случае речь шла о моем сыне, но обычно, на протяжении многих лет, я в таких ситуациях боялся за других людей, переживал больше за них, чем за себя.

Одна только мысль о том, что мое присутствие может привести к несчастному случаю, повергает меня в ужас. Когда собирается множество возбужденных людей, может случиться все что угодно.

Например, почти всегда, когда я присутствовал на премьере своих фильмов, поклонники начинали бить стекла дверей кинотеатра. Привычка моих почитателей количеством разбитых стекол определять успех фильма всегда выводила меня из себя. Мне это не доставляло ни малейшего удовольствия, и я в конце концов самоустранился от всего этого: ни встреч, ни проводов, ни премьер... Еще раз повторяю, не из-за себя, а из-за других.

Но мы-то с вами говорим о самой первой встрече, когда все эти соображения еще никому не приходят в голову. Когда у меня еще нет телохранителей, и невозможно даже представить, что они могут понадобиться.

В тот день, в тот достопамятный день в мадридском аэропорту Барахас я не поверил собственным глазам: там были, буквально, тысячи и тысячи встречавших меня людей. Мне стоило большого труда поверить в то, что весь этот сыр-бор разгорелся из-за меня. В мою честь. А если бы я победил на конкурсе?! Наверное, тогда их было бы все-таки меньше... Людей всегда приходит больше, если можно пожалеть, нежели когда можно поздравить...

Я спустился по трапу самолета, как мировая знаменитость. Я не шел, а плыл. Воодушевленный. Ошеломленный. Недоуменно повторяя про себя: «Единственное, что я сделал – это спел всего одну песню. Но ведь я это делаю каждый день...»

Представители военной полиции предложили мне немедленно сесть в автомобиль, ожидавший у трапа, однако я не подчинился. Наверное, слово «подчиняться» будет в данном случае не совсем точным, поскольку при неподчинении необходимо иметь желание от чего-то отказаться, а я в тот момент ничего не хотел, не понимал и даже не помнил.

Всё остановилось. Время для меня перестало существовать... Мои ноги отказывались подчиняться мне и сами несли меня вперед. Я плыл навстречу людям, плакатам, флагам, двигался как под гипнозом. Подходя к зданию аэропорта, я был настолько переполнен эмоциями, что, уже не в состоянии контролировать себя, распростер руки, словно желая обнять всех этих людей. Я любил их всех. Я обнимал их одного за другим, выражая тем самым свою благодарность за то, что они превратили мой давнишний сон в реальность. Сон, который был желанием всей моей жизни. Я слышал биение своего сердца, словно эхо, отраженное от взлетной полосы, – мое сердце и мое многократно повторяющееся имя. Это был триумф, о котором я мечтал столько раз.

Вдруг я очнулся... К счастью, что-то внезапно вывело меня из этого гипнотического транса. И тут я ощутил настоящую панику. Я увидел огромное множество людей, наполовину высунувшихся за перила террасы и контролирующих себя еще меньше, чем я. Ужаснувшись, я подумал, что если по моей вине произойдет какое-то несчастье, я не прощу себе этого до конца своих дней.

Тогда я развернулся и с поспешностью сел в машину, то есть сделал то, что должен был сделать с самого начала.

Все это очень сложно облечь в слова, не рискуя, что мое оцепенение будет принято за обычное тщеславие.

Я не ожидал такой встречи. И именно неожиданность ситуации, далеко выходящей за рамки человеческих представлений, стала причиной полной потери всякого ощущения реальности.

Именно это произошло со мной в Барахасе.

Вся эта многотысячная толпа, скандирующая мое имя, словно гигантский магнит влекла меня, притягивала с огромной силой; ничто во мне не могло противостоять порыву, удаляющему меня от автомобиля и подталкивающему к террасам, переполненным людьми. Людьми, пришедшими ради меня! Для меня! Оказывается, я был способен собрать вокруг себя такую массу народу! Тысячи людей выкрикивали мое имя! Вот где кончается владение собой и начинается опьянение. Иногда на это реагируешь с опозданием. Иногда не реагируешь вовсе, пока не случится нечто из ряда вон выходящее и не вырвет тебя из этого транса. И это нечто может оказаться чрезвычайно серьезным.

К счастью, во время той моей незабываемой встречи с мадридской публикой все окончилось благополучно.

Когда я садился в автомобиль военной полиции, помню, подумал еще: «Возможно, так будет лучше для всех, но, все-таки, исчезнуть вот так – это неуважение к публике...»

А с другой стороны, как еще я мог поступить?!

В конце концов, это не я бросил людей, а меня увезли...

Увезли полуарестованным военной полицией – в мою казарму. Потому что, хоть я этого до конца не осознавал, но был я, все-таки, на военной службе. И на данный момент находился в опасном и незаконном положении.

Как оказалось, разрешение на мой выезд из Испании затерялось среди канцелярских бумаг. Или, может быть, не прошло еще по предписанным инстанциям. А может, просто кому-то очень захотелось организовать мне встречу, отличную от той, какую оказала мне восторженная и пылкая мадридская публика.

Но кровь все-таки не пролилась.

Как мне представлялось, проблема должна была разрешиться довольно быстро, смешно было даже думать иначе, поэтому я попросил своего брата ехать на своей машине за мной и подождать меня возле дверей казармы.

У меня было предчувствие, что в эту ночь я буду спать дома, в своей постели...

Казарма находилась в Карабанчеле, и я всю дорогу давился от смеха – про себя, разумеется, – поскольку ситуация выглядела пикантной. Вот сижу я здесь – а ведь еще несколько минут назад толпа приветствовала меня, и в восторженных криках множества разгоряченных глоток мое имя сливалось с именем моей страны, Испании, – и вот теперь я, свежеиспеченный национальный герой, нахожусь под конвоем военной полиции!

Вот такой путь я проделал от аллеи героев к простым смертным! И всё – за считанные секунды. По правде говоря, мне стоило огромных усилий, чтобы не расхохотаться. В голову полезли мысли из тех, что возникают, когда я смеюсь, скорее, чтобы не заплакать. Я подумал: «Это как в кино... Сперва у меня самым бессовестным образом украли победу на Евровидении, а теперь обращаются со мной, как с преступником».

Я стал самой большой новостью дня, а мое фото появилось во всех газетах. Это произошло на второй день после «Yo soy aquel» (Я – тот). И я, Рафаэль, был «именно тем».

Или, лучше сказать, этим. Который стоял сейчас перед лейтенантом в его служебном кабинете и выслушивал любезные – и не очень – слова: «Неплохо, старик, неплохо! Я думаю, ты обратишь внимание на то, как мы все горды твоим подвигом, совершенным в Люксембурге, не стану отрицать, что ты действительно являешься национальным героем. Однако, парень, ты находишься на военной службе, а посему являешься равным среди равных. Еще одним испанцем, исполняющим свой долг перед Родиной. Это ясно, или написать на доске?»

Я попытался сказать что-то вроде: «Да, сеньор, но...»

Что тут началось! Не дав мне договорить, он рявкнул: «Не "Да, сеньор", а "Слушаюсь, мой лейтенант"!» В довершение всех бед, я был в пальто, купленном в Стамбуле, – помните? Да-да, в том самом «скромном» кожаном пальто с каракулевым воротником. Так что «мой лейтенант» тоном, не сулящим ничего хорошего, осведомился, какого черта я делаю в его кабинете в таком виде? С чего вдруг я нацепил на себя «вот это»?

Я, с самым невинным видом, честно ответил, что ни с чего. Просто я только что вернулся из Люксембурга, как он мог узнать из газет, лежащих у него на столе, и о чем сам же изволил сказать несколько минут назад... На этом я счел объяснения исчерпанными и замолчал. Ясное дело, мой ответ привел лейтенанта в совершенное бешенство:

– Ты где, черт побери, находишься? Ты кем себя возомнил?! Ты такой же, как все! Слышишь меня? Как все! И ты у меня узнаешь, что это значит. Ты мне сейчас же отправишься в свою казарму, снимешь это дурацкое барахло, наденешь положенную тебе форму и затем, уже одетый, как испанский солдат, ты у меня начнешь службу. Ты здесь именно для этого! Или нет?!

По привычке «гасить» ситуацию я ответил, словно и не слышал всей этой тирады:

– Ну, в общем, да, но... Я хочу сказать, что, конечно, я солдат, для этого сюда и прибыл, однако, видите ли, меня здесь все равно надолго не оставят...

И куда только делась первоначальная любезность этого человека (хотя, с другой стороны, он только выполнял свой служебный долг). Он выгнал меня из кабинета в казарму, словно привел в исполнение приговор военного трибунала. Причем с таким грохотом захлопнул за мной дверь, что этот звук еще долго эхом отдавался в моих ушах.

И я направился в казарму, в свое отделение.

Ну и ну! Какой невообразимый переполох начался, едва я переступил порог казармы! Возгласы, поздравления, все наперебой, перекрикивая друг друга, просили меня подписать газетные страницы, пестрящие моими фотографиями. Одни обнимали меня, другие приветствовали громкими криками, называли мне свои имена, фамилии, восторженно повторяли: «Уй, елки! Во дела, я буду служить вместе с Рафаэлем!» Все пошло вверх тормашками. Не казарма, а клетка со сверчками. Это был Sanfermines[24] после запуска ракеты!

Короче говоря, я не мог больше оставаться в казарме, поскольку не нашлось бы такого командира, или вообще кого-либо, кто смог бы восстановить порядок, нарушенный всеобщим солдатским весельем, разразившимся при моем появлении. Да что там солдаты! К приветствиям присоединились и унтер-офицеры, которые, кажется, совершенно не думали наводить порядок. Скорее, наоборот. Так что я воспользовался тем, что один из сержантов попросил у меня автограф, и, не придумав ничего лучше, спросил у него, что же теперь со мной будет... Сержант обратился к начальству... и я опять оказался в кабинете лейтенанта. Тот, не желая признать себя побежденным, решил оставить меня при канцелярии.

– Ты же умеешь печатать на машинке, – не то спрашивал, не то утверждал он, – не так ли?

– Нет, сеньор... Извините, нет, мой лейтенант. Абсолютно.

– Ну, значит, научишься!

Зазвонил телефон. Лейтенант снял трубку и приказал мне подождать в коридоре.

Было слышно, как он говорил кому-то, находящемуся на другом конце провода: «Конечно, несомненно, вы абсолютно правы. Слушаюсь!»

Потом повесил трубку. Телефон зазвонил снова. И так несколько раз. Всем звонившим «мой лейтенант» повторял: «Слушаюсь!..»

Наконец он вышел из кабинета и коротко спросил:

– У тебя есть, на чем вернуться в Мадрид?

Я честно ответил:

– Да. Мой брат ждет меня у ворот в машине.

Еще не закончив фразу, я вдруг понял, какая дерзость и превосходство заключались в ней.

К счастью для меня, лейтенант воспринял это так, как может принять подобную ситуацию здравомыслящий человек: улыбаясь, он попрощался со мной, еще раз поздравив с успехом в Люксембурге.

С того самого момента, чтобы я мог исполнять свой долг перед Родиной наилучшим образом, – как говорили в том числе Пако Гордильо, дон Мануэль Фрага, Фуэртес де Вильявисенсио и Хуан Хосе Росон, – я посвятил всего себя делу, которое мог делать лучше всего. Я нес свои песни, свое имя, и вместе с ними имя Испании по всему миру!


Абсурдное решение жюри конкурса Евровидения лишило меня награды, однако поставило в привилегированное положение. Почти все сочли это возмутительной несправедливостью.

И это поражение, с профессиональной точки зрения, дало мне больше, чем если бы я победил.

Решение жюри было настолько нечестным, что все старались хоть как-то загладить эту ситуацию. Многие европейские телеканалы наперебой стали приглашать меня в свои программы.

По приглашению Петулы Кларк, Тома Джонса и Десса О'Коннора я стал бывать в Лондоне. Во время одного из моих лондонских выступлений мы с Петулой Кларк спели для ее телевизионной программы версию песни «Hello Dolly». Она была записана в одном из театров на Пикадилли. Это был незабываемый для меня день. Английская публика просила у меня автографы, к чему я тогда еще не очень привык. Да, собственно говоря, я тогда вообще еще ни к чему не привык. Конечно, я уже побывал в Стамбуле и Бейруте, но мое лицо еще никому не было известно. Так что если я и давал кому-то автограф, то только в отеле.

Однако, что касается Лондона, там все было совершенно по-другому. Английская публика, которая довольно сильно отличается от испанской, принимала меня с таким же восторгом, с каким она принимала своих артистов. Впервые, находясь далеко от Испании, я почувствовал себя как дома. Должно быть, поэтому я питаю к Лондону особую слабость.

В Германии не было телепрограммы, на премьеру которой меня бы не пригласили. Я побывал в Мюнхене, Кёльне, Франкфурте и еще во многих и многих немецких городах.

То же самое происходило и во Франции. К тому времени я уже освободился от всех своих обязательств, связанных с воинской службой. Мне оставалось лишь принять присягу.

Это было, когда вышел мой первый фильм, начинавшийся песней «Yo soy aquel», которая стала причиной ажиотажа вокруг неприсужденной мне премии конкурса Евровидения.

Все песни, также как и эта, были написаны Мануэлем Але-хандро, и всем им с тех пор сопутствовал успех, как и песне «Cuando tú no estás».

В то время на долгоиграющей пластинке помещалось двенадцать песен, а не десять. И все эти двенадцать заняли первые места в хит-парадах. Двенадцать! Вместе с двумя уже упомянутыми это были «Estuve enamorado», «Desde aquel dia», «Yo no tengo a nadie», «Todas las chicas me gustan», «Casi, casi»... Все они стали чрезвычайно популярными. С тех пор моя карьера, что касается записи пластинок, заработала бесперебойно. Что бы я ни записывал, это сразу же становилось бестселлером.

Я начал давать концерты по всей Испании.

Не хочу ничего напутать с датами, поскольку они у меня вечно пляшут в голове, знаю только, что это было тогда, когда подошел мой черед принимать присягу. Эта церемония должна была состояться, как и положено, в воскресенье.

За день до этого я пел в Аликанте, и там, впервые, публика не только аплодировала мне стоя... меня уже встречали стоя! Мне трудно передать, что я тогда ощущал, потому что когда поешь – испытываешь такое нервное напряжение, которое не поддается описанию: как из-за своей интенсивности, так и по своей природе. Обычно, когда ты выходишь на сцену и публика тебя приветствует, значит, она хорошо тебя принимает. С любовью, да, однако с мыслью: «Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что он нам расскажет», или точнее: «что он нам споет».

Я уже привык, что на пятой песне слышалось первое «браво», а к седьмой этих «браво» становилось все больше. (Удивительно, но почти всегда «браво» начинают скандировать мужчины. Чаще всего это случается в Испании.)

В тот день, как я уже сказал, публика Аликанте встречала меня стоя, и для меня это стало шоком, поскольку с самого начала потребовало от меня двойных усилий, чего я не ожидал.

Конечно же, я безмерно благодарен публике за такой прием, однако это обязывает меня держать планку на самом высоком уровне в течение всего концерта. А это требует огромных физических и душевных затрат.

Есть правило, которого я никогда не забываю: «Каждое свое выступление я должен оплачивать, вместо того, чтобы платили мне». Да, это так утомительно... но и так прекрасно! Этот своего рода мазохизм мне очень нравится.

Настало время возвращаться в Мадрид. Меня ждала присяга на верность Родине. Утром мы выехали на моем белом «Шевроле» из Аликанте, однако на подъезде к Оканья машина пошла юзом и закрутилась волчком по скользкой дороге. Ничего страшного не случилось, за исключением того, что машина трижды перекувырнулась. К счастью, мы опрокинулись в небольшой заросший травой овраг, что и смягчило наше падение. Я спал на заднем сидении, положив голову на колени Доминик, моей секретарши-француженки, о которой я уже рассказывал вам в главе, посвященной моему выступлению в парижской «Олимпии». Так что аварию я пережил почти как во сне. За рулем был Пако. Автомобиль лежал вверх колесами и без единой царапины. Пока мы добрались до Оканья и вызвали такси, было уже слишком поздно, чтобы ехать в лагерь для принятия присяги. Полковник, учитывая исключительность случая, уладил вопрос, отметив меня как принявшего присягу. Однако мне было ужасно неприятно, что из-за аварии я не смог вовремя прибыть для принятия присяги на верность Родине. Я чувствовал себя виноватым до тех пор, пока однажды, много лет спустя одно очень трогательное обстоятельство не успокоило мою совесть. Мой сын Хакобо принимал присягу на борту корабля «Хуан Себастьян Элькано», стоявшего на якоре в водах Майами. И тогда я смог принять присягу вместе с ним. В тот день среди многих испанцев, собравшихся там, присягу принимал и старший сын Хулио Иглесиаса. Отец стоял рядом со своим сыном.


После того, как мой воинский долг был исполнен (а моральный свой долг я исполнил, как уже было сказано, много лет спустя), моя артистическая карьера словно сбросила с себя тормозившие ее оковы. Лихорадочная деятельность заполняла все мои дни. Мне не хватало в сутках часов. Было ощущение, что я лечу на Русских горках, не имеющих спусков. Одни подъемы, причем на бешеной скорости. У меня едва хватало времени на то, чтобы перевести дух. Дела налетали одно на другое, как в калейдоскопе мелькали обязательства, контракты, страны.

Пластинка «Поговорим о любви» (Hablemos del amor) стала безусловным лидером продаж по сравнению со всеми остальными, следующими за ней в рейтинговом списке с огромным отрывом.

Тогда я начал записывать песни на немецком языке; вместе с Маноло Алехандро поехал в Рим и записал там песни на итальянском. В Париже я записал серию песен, оставивших неизгладимый след в моей карьере, таких как «Cierro mis ojos», «Tema de amor», «Al ponerse el sol».

Хотя в это трудно поверить, но не все песни были написаны Маноло Алехандро. Многие из них, включая некоторые самые популярные, вышли из-под его пера. Однако ему, бедняге, просто физически не хватало времени, чтобы успевать писать мне всё новые песни. Это было какой-то безумной гонкой – выпускать диск или даже два диска в год. Маноло – человек исключительного таланта, однако, как и всем нам, ему не дано творить чудеса...

К этому времени стало известно, что мои песни пользуются успехом и в Америке. В Нью-Йорке у меня был уже вполне приличный рейтинг, достаточный для того, чтобы меня пригласили выступать не где-нибудь, а в Медисон-сквер-гарден.

Оказалось, что в кинотеатре на Таймс-Сквер, где обычно проходят презентации, посвященные наиболее важным событиям испанского кинематографа, уже прошла премьера фильма «Cuando tú no estás», и мои песни прочно закрепились в городе небоскребов.

И я, Raphael/Rafael, вмиг увидел себя в самом сердце Нью-Йорка.

В «Большом Яблоке».

На Манхэттене, в Медисон-сквер-гарден.


## Глава XXV. Нью-Йорк. Медисон-сквер-гарден. Эд Салливан. Радио Сити. Карнеги-холл


Мой первый концерт в Медисон-сквер-гарден не был чем-то неожиданным или свалившимся с неба, ничего подобного!

Здесь ничего не делается в спешке, и концерт в зале почти на пятьдесят тысяч сидячих мест, естественно, требует широкой пиар-кампании, выходящей далеко за пределы рекламы успешных пластинок или фильма, даже если бы он демонстрировался в самом сердце Бродвея – на Таймс-сквер, какими бы заслугами или репутацией не обладал исполнитель.

Рекламную кампанию и анонс моего сольного концерта необходимо было планировать с умом, связывая воедино все концы так, чтобы ни один не провис. Иными словами – очень тщательно. К счастью, этой частью работы занимались ангажировавшие меня импресарио. Сам я тогда еще не сумел бы этого сделать. Теперь-то у меня уже прорезались абсолютно все зубы – и даже мудрости, – так что в шоу-бизнесе, как они это называют, меня уже мало чем испугаешь...

Рекламная кампания моего концерта была весьма оригинальной и совершенно блестящей. Она состояла из публикаций в Нью-Йорк Таймс, Дейли Ньюс, и думаю, что еще в какой-нибудь газете этого города-монстра. Любой анонс в этих газетах привлекал тогда достаточно внимания. (Потом такая идея мне приходила в голову несчетное количество раз, но в то время, по крайней мере для меня, такое было в новинку.) Речь шла о совершенно пустой газетной странице, только в центре малюсенькая рамочка с текстом, как будто напечатанным на старой пишущей машинке: «Медисон-сквер-гарден представляет: Концерт Рафаэля». И ниже, буквально в двух словах, необходимые публике сведения – дата и время концерта. И больше ничего. Эта огромная пустая страница в Нью-Йорк Таймс, с крохотным текстом посередине, притягивала к себе внимание публики. А текст был настолько мелкий, что некоторым приходилось даже напрягать зрение, чтобы его прочитать. И естественно, что затратив столько усилий на то, чтобы разглядеть напечатанное, люди уже стремились узнать обо всем и сразу.

Я прикоснулся к другому миру. Миру, совершенно отличному от нашего. И это притом, что и сам я не сегодня на свет родился.

В те годы все эти люди, с их манерой мыслить и действовать, казались нам марсианами.

Концертом в Медисон-сквер-гарден началось мое знакомство с миром, не имеющим почти ничего общего с моим.

Нью-Йорк мы познавали по фильмам. М-да, по фильмам!

Кино, когда речь идет о Нью-Йорке, не в состоянии передать истинное впечатление... И даже сегодня. Нью-йоркская действительность – это что-то сногсшибательное. Просто нет слов, чтобы ее описать.

Это серьезный город, и первое впечатление от него может оказаться нокаутирующим. С первых же мгновений он поражает своей неисчерпаемостью. Его размеры и величие просто пугают. Каждый, впервые попадающий сюда, – по крайней мере я, – интуитивно ощущает себя попавшим в столицу мира. И это, что бы там ни говорили космополиты, – рождает страх.

Впервые ступив на асфальт Манхэттена, я был еще слишком юным и, несмотря на свою искушенность в том, что касалось поездок и выступлений, не обладал достаточным опытом, чтобы справиться с грозным впечатлением, которое произвел на меня этот город-монстр.

Опыт приходит с годами.

Я чувствовал себя немного испуганным. А ведь читатель уже знает, что – быть может, в силу храбрости, а может, потому что я не осознаю опасности, – меня мало чем можно испугать.

Сейчас, после стольких поездок и многих месяцев пребывания в Нью-Йорке (на протяжении нескольких лет у меня был дом в его окрестностях, в Форест Хиллс), мне стоит большого труда восстановить в памяти, какие все-таки мысли этот роскошный город внушил мне в ту первую встречу? Думаю, что меня, как я уже говорил, могли поразить небоскребы, Пятая Авеню, Уолдорф Астория...

И конечно, даже спустя столько времени, я отлично помню впечатление, которое произвел на меня Медисон-сквер-гарден.

Это был испуг. Смертельный испуг. Это как раз тот исключительный случай, когда мне не стыдно сознаться, что я испытал настоящий страх.

Когда я впервые переступил его порог, в нем не было ни души. Пустота этого циклопического сооружения произвела на меня гнетущее впечатление. Единственной мыслью, пришедшей мне тогда в голову при виде сорока восьми тысяч пустых кресел, было: «Это ж каким придурком надо быть, чтобы поверить в то, что кто-то – и тем более я – может заполнить эту пропасть хотя бы наполовину, или даже на четверть...»

Я очень хорошо помню, как один из промоутеров, сопровождавших нас при первом посещении Гардена, спросил меня: «Ну как?!» Я лукаво подмигнул ему и, несмотря на мой тогда еще весьма примитивный английский, просто, но не без иронии, ответил: «Too big» (Слишком велик)...

Впервые посетившему Нью-Йорк все может показаться too big. И это правда. В таком огромном городе все и должно быть чересчур большим.

Должен сказать, что здание Медисон-сквер-гарден состоит из двух залов, рассчитанных на любые типы представлений. Так называемый «малый» зал, хоть он и вмещает восемь тысяч зрителей, сейчас известен как «Парамаунт», а на протяжении долгого времени он назывался «Фелт Форум». В нем я выступал не один раз, в каждую из этих эпох.

И собственно Медисон-сквер-гарден, представляющий собой некую крытую прорву, где играет «New York Knicks» (местная баскетбольная команда). Я думаю, вряд ли кто-нибудь из моих людей видел тогда что-либо подобное. Не помню, чтобы в Европе в те 60-е годы существовал такой зал.

Во время репетиций с оркестром и хором, которые я привез из Лондона – «украв» их у Дасти Спрингфилд – я только и думал: «Это просто безумие какое-то. Тысяча зрителей в этом зале будет попросту незаметна. Если удастся заманить сюда три тысячи, они затеряются, как в пустыне, а если тебе посчастливится чудом собрать здесь двадцать пять тысяч, то, "к прискорбию", этот ангар окажется полным только наполовину. Ну, или наполовину пустым, это как посмотреть...»

Черт бы побрал этот Медисон!

Тем не менее, я решил, что мне не стоит «зацикливаться» на этом. Но несмотря на благие намерения, ничего у меня не вышло.

Я еще не знал, что такое Нью-Йорк...

В день моего дебюта, когда первое впечатление уже улеглось, я делал то, что и всегда: в первую очередь, испытал акустику помещения – естественно, в пустом зале и без микрофона, – при этом я замучился подниматься и спускаться по ступенькам. За всю свою жизнь мне не приходилось пройти столько ступенек. Несмотря на впечатляющие размеры Медисон-сквер-гарден, акустика там оказалась просто поразительная: я мог слышать себя без микрофона в любом уголке зала.

Затем я прошелся по вестибюлям. Помнится, в этом турне меня сопровождали оба мои Пако: Бермудес и Гордильо. Или в обратном порядке. Не велика разница!

У архитекторов, разумеется, не было иного решения, чем то, которое они приняли: не два, не четыре и не шесть, а намного больше вестибюлей. По-другому и быть не могло. Эта громада ошеломляла до потери сознания!

К вечеру в день концерта, как легко догадаться, меня уже грыз червячок размером с Эмпайр Стейт Билдинг. Я то и дело заглядывал в кассу (или, лучше сказать, в кассы, ибо их было даже не знаю сколько...) и лично смог убедиться, что там никого не было. Ни единого человека, пусть по ошибке вставшего в очередь, – хотя бы просто для того, чтобы я его увидел. Было пять часов вечера, концерт начинался в восемь, а вокруг не было видно ни души. Ни малейшего движения. Нет, время от времени появлялся кто-нибудь, бросал беглый взгляд и уходил восвояси.

А я повторял про себя: «Матерь божья! А если никто не узнает о концерте... и этот огромный зал...»

Мне казалось едва ли не чудом, чтобы столько людей можно было о чем-то оповестить, все равно о чем. «Но я ведь здесь впервые... Откуда кто-то может знать? Они даже не знают, кто я такой!»

Я видел несколько огромных объявлений, на которых по-английски было написано sold out– и мне хватало английского, чтобы понять, что по-испански это означало «мест нет».

А вдруг все эти объявления – всего лишь чья-то шутка?..

Все это стоило мне огромных нервов. К тому же, кто-то из наших, уж не помню кто, не очень удачно пошутил, сказав, что это «sold out» (продано) похоже на наше «desolao» (скорбный, опустошенный). И я снова подумал о сорока восьми тысячах пустых кресел... Меня охватило такое отчаяние, что я чуть было не дал шутнику пинка под зад.

Я вернулся в свою гримерную, чтобы отвлечься от этих мыслей...

За два часа до начала концерта открылись двери для публики. В гримерной стояли два монитора внутреннего наблюдения. До момента открытия дверей на экранах было абсолютно пусто. Необозримое безлюдное пространство. Но как только публика начала прибывать, буквально через полчаса все превратилось в огромный муравейник. А неприятная, приводящая в некоторое замешательство тишина – в нарастающий гул, который напомнил мне шум морских волн, разбивающихся о скалы.

Народу было много, очень много!

Вдруг, на какое-то мгновенье, меня охватила паника: вся эта «орда» пришла... чтобы увидеть и послушать меня! Меня!!!

Я почувствовал, как учащенно забилось мое сердце, однако решил не уделять этому много внимания.

На тот концерт в Медисон-сквер-гарден все билеты были действительно проданы. К подобным вещам американцы относятся очень серьезно. Что со мной творилось! Мамочка дорогая! Я трепетал, как осиновый лист на холодном ветру, радуясь только, что в этот момент рядом со мной в гримерке никого не было.

Еще бы я не дрожал! Еще бы у меня не тряслись поджилки! Это было совсем не одно и то же – выйти на сцену у себя на Родине, или в Европе, где люди уже более или менее знали меня, – и выступать здесь... Это было (и как только я все это пережил!!!) похоже на прыжок с самолета, когда лишь за бортом ты осознаешь, что летишь без парашюта.

Я задавал себе миллион вопросов, среди которых: «Как для меня закончится этот вечер?! Я спокойно поужинаю?! Поужинаю вовремя?!»

Когда я вышел на сцену, все сорок восемь тысяч зрителей приняли меня по-настоящему тепло и с искренним уважением. Более того, публика приняла меня с настоящей любовью.

Это было впечатляюще.

Я сосредоточился на том, чтобы не поддаться эмоциональному порыву, стараясь «держать марку». Всё как всегда.

На какое-то мгновение я закрыл глаза. Передо мной уже не было сорока восьми тысяч зрителей. Я уже не был ни в Медисон-сквер-гарден, ни в Нью-Йорке. Я просто должен был дать сольный концерт – один из многих. Не важно где. Мои песни всегда были со мной. А я опять был прежним Рафаэлем.

Все было под контролем...

Когда я завершил свое выступление, я смог, наконец, дать полную волю своим нервам, которые до этого держал в кулаке. А ведь прошло совсем немного времени. Приехал я за день до концерта. Но было это как будто не вчера. Казалось, прошло уже сто лет.

Я приобрел незабываемый опыт.

Эти господа отлично умеют делать свое дело, и не жалеют на это средств. Но и не растрачивают их попусту. Всё в меру. Но эта мера призвана обеспечить зрителям «лучшее из лучшего»! Люди платят большие деньги, чтобы попасть на концерт или театральное представление, но делают это с уверенностью, что за свои деньги они получат это «лучшее»...

Сцена была идеальной, а постановка – безупречной.

Все было великолепно.

Я пел на медленно вращающейся платформе, которая в течение звучания песни (примерно четыре минуты, иногда чуть меньше) делала полный оборот. Таким образом, я всегда заканчивал петь в точке, с которой начинал. Хор также был со мной на этой платформе. Оркестр находился ниже ее уровня. Я ощущал вращение только лишь по смене визуального ряда: менялись цвета нарядов, и всякий раз, когда я смотрел в зал (я уже говорил о своей способности видеть в темноте), я видел другие лица, другие силуэты...

Весь концерт я был освещен четырьмя или более прожекторами (совершенство которых в последнее время достигло поистине невероятных границ), они давали мощный и четкий луч света. Когда я, по мере движения платформы, перемещался в другой сегмент, одни прожектора гасли, а другие зажигались. Я вращался, а освещаемое пространство менялось вместе с движением: четыре софита, следующие четыре и так далее, чередуясь до полного завершения круга.

У меня над головой висели буквально тысячи светотехнических устройств, каждое из которых выполняло свою функцию. Не было ничего лишнего, а в совокупности всё – само совершенство.

Овации после каждой песни и всеобщая заключительная овация были такие, какими Нью-Йорк приветствует покорившего их артиста.

Для того чтобы это понять – это надо слышать! Для того чтобы поверить – это надо видеть!

Тем же вечером промоутеры пригласили меня снова приехать в Нью-Йорк как можно быстрее...

И я приехал. На следующий же месяц. В день моего ангела. 24 октября. (Хотя кому-то, несколько лет назад, пришло в голову поменять его на другой день – Святого Михаила и Святого Гавриила. Однако я продолжаю праздновать 24 октября, так, как мне сказала моя мама. И, как мама учила, хожу в этот день на мессу. Так что и говорить больше не о чем!)

24 октября того же года от Рождества Христова Рафаэль вновь выступил в Медисон-сквер-гарден. Этому были свидетелями еще сорок восемь тысяч человек.

Мне несколько неловко говорить обо всем этом. Мне режут слух такие слова как «успех», «триумф»... Не говоря уже о таких прилагательных, как «великий», «потрясающий», «необыкновенный», «эффектный». Еще терпеть не могу «удивительный» и уж тем более «прославленный». Однако мне не дано изменить природу фактов. Все они там: на страницах газет, в звуковых и графических архивах, разошедшиеся практически по всему миру. На тысячах фотографий, где Хуана Биарнес и многие другие запечатлели, как самая разная публика принимала и приветствовала меня. Рафаэля принимали «на бис» сотни различных залов. И это не мои слова. Об этом говорит бесчисленное множество объективных свидетельств. Никто лучше меня не знает, до какой степени «случай Рафаэля» вышел за чисто артистические рамки, чтобы превратиться в феномен социальный, в нечто неподвластное пониманию – и в еще меньшей степени поддающееся объяснению или измерению шкалой качества, популярности, харизмы и т. д. Лично я не смог даже интуитивно найти мало-мальски приемлемый ответ на основной вопрос: «Почему именно Рафаэль?» Вот поэтому мне так трудно рассказывать вам обо всем этом. Рассказывать о своей жизни. Я уже говорил, что никогда не был склонен к преувеличениям...


Второй раз я приехал в Нью-Йорк ровно через месяц после первого своего визита. Именно тогда я выступил в самой главной на тот момент телевизионной программе США, которая называлась «Шоу Эда Салливана». Это была программа, в которую мечтали попасть все артисты.

За несколько месяцев до этого программа Эда Салливана представила американской публике ливерпульскую четверку – «Beatles».

По правде говоря, только после моего первого участия в этой программе, которая уже тогда побила все рекорды популярности, я реально осознал, что это значило на самом деле.

Я спел в «Шоу Эда Салливана» песню, ставшую затем одним из главных хитов моей артистической карьеры – «Aleluya del silencio». Спел еще «La balada de la trompeta» и другие, уже не помню точно какие. Что я хорошо запомнил, так это впечатление, которое произвел на самого Эда Салливана. Оно было настолько сильным, что он предложил мне принять участие еще в двух программах.

В результате я участвовал в телевизионных программах Эда Салливана три недели подряд.

Попасть в эту программу было все равно что покорить Эверест, а выступать в ней три недели подряд означало ни много ни мало – открыть все двери Америки. Добраться до самого последнего уголка, до самой отдаленной деревушки, до самого неизвестного городка.

С Эдом Салливаном ты становился вхож в любое общество, в гостиную американца любого уровня и статуса.

От побережья до побережья, с Севера на Юг, с Востока на Запад.

Эд Салливан сконцентрировал в своих руках огромную власть. Он мог за один день превратить своего избранника в мега-звезду. Для этого нужно было лишь, чтобы он позволил появиться в своем шоу. Я очень кстати употребил здесь слово «позволять», ибо Эду Салливану было недостаточно только славы артиста, какой бы большой она ни была. Какими бы заслугами тот ни обладал, прежде всего он должен был понравиться лично самому Эду. Ты можешь быть уже опытным певцом или танцором, или делать только первые шаги, – но если не сумеешь его зацепить, то и говорить не о чем... Поэтому вся Америка его уважала и еженедельно смотрела его шоу со дня появления на экране вскоре после Второй Мировой войны.

Авторитет Эда Салливана служил непререкаемым проводником в дома американцев, что называется, американской глубинки, а это и есть настоящая Америка. «Широкая» американская публика не пойдет слушать тебя в Карнеги-холл по совершенно очевидным причинам, и совсем немногие ее представители имеют возможность приехать в Нью-Йорк, чтобы увидеть и послушать тебя в Медисон-сквер-гарден или Радио-Сити. Вместо этого подавляющее большинство американцев, чем бы они ни занимались, бросят все свои дела ради того, чтобы посмотреть программу Эда Салливана, без всякого преувеличения, диктующую всей Америке представления о моде, вкусах, увлечениях и популярности.

Эта программа определяла, «быть или не быть» тебе в шоу-бизнесе империи. Поскольку вся огромная страна знала, что получить признание Эда Салливана нелегко было даже хорошим артистам. Для того чтобы быть представленным Америке на еженедельном шоу Эда Салливана, нужно было быть не просто лучшим, а лучшим среди лучших.

Я выступал в этом шоу три недели подряд. И чем-то сумел поразить Эда. Ну, не «чем-то»... Эд сказал публике, что его очень привлекла моя способность вложить в песню подлинные переживания, выступая перед камерами. «На меня произвела сильное впечатление искренность его чувств, ему удалось меня тронуть, а добиться этого в съемочном павильоне очень мало кому из певцов удавалось». Именно так Эд Салливан сказал после моего первого выступления в его шоу. Несколько преувеличенным, на мой взгляд, вышло сравнение газеты «Variety», появившееся в связи с моим выступлением на телевидении. Она объединила во мне «Боба Дилана, Элвиса Пресли и Тома Джонса»... «но с присущей мне взрывной индивидуальностью». Мне не по душе сравнения, в них всегда есть нечто противоестественное. Из всех использованных журналистами ингредиентов получился бы скорее экзотический салат, нежели Рафаэль. От экзотического салата во мне нет абсолютно ничего. Даже приправы. Кроме того, по моему убеждению, – теперешнему, потому что тогда я был еще слишком молод, а молодости похвалы очень льстят, – за журналистские преувеличения расплачиваться приходиться артистам.

Три появления в «Шоу Эда Салливана» и уважение, проявленное им к моей работе, стоят для меня гораздо больше, чем слова любого критика. Поступки ценнее, чем тысячи слов.

В случае с великим американским телеведущим я оказался еще раз, что называется, в нужном месте и в нужное время. Очень скоро Эд Салливан, страдавший неизлечимой болезнью, оставил свое шоу. Это стало большим потрясением для всей огромной страны. После нескольких месяцев агонии самый всемогущий человек самого могущественного телевидения мира скончался.

По словам многих, с этим человеком было очень нелегко общаться, однако я должен сказать, что по отношению ко мне он всегда был сама любезность. Сутулый, с очень своеобразной манерой разговаривать и потирать руки, он стал непререкаемым авторитетом для американского телевидения. История телевидения в Соединенных Штатах, бесспорно, разделилась на «до» и «после» Эда Салливана. Он был неповторим. Не скажу неподражаем, поскольку не было пародиста большого или малого, хорошего или плохого, который не имел бы в репертуаре своей версии Эда Салливана.

Не помню, кто сказал, да это и неважно, что для американцев он был самым популярным персонажем века. Он – уже легенда.


А мы были в другой американской легенде: в Медисон-сквер-гарден, который предоставлял тогда артисту выход к публике среднего класса и чуть ниже среднего. По возможности, эти люди совмещали свои ежегодные посещения Нью-Йорка с походом на представление в этом знаменитом зале.

Карнеги-холл всегда был отмечен неким ореолом, притягивающим к себе как верхушку среднего класса с высоким культурным уровнем, так и элиту, отличавшуюся наиболее взыскательным вкусом. А все, что я говорил о Медисон-сквер-гарден, применимо и к Радио Сити Мьюзик Холлу. С той только разницей, что коренные жители Нью-Йорка свысока поглядывают на тысячи семей, стоящих в очереди ради того, чтобы попасть в это овеянное легендами место, где сотня «ракеток» – танцовщиц варьете – с синхронностью и изяществом, которым могла бы позавидовать самая совершенная машина, вскидывают свои красивые ножки.

Для любого американца, столичного жителя и провинциала, жизнь тоже делится на «до» и «после» Радио Сити.

Нет в США ни одного человека, который бы ничего не слышал о Радио Сити. Многие из них были там и видели его собственными глазами. Люди, единственный раз в жизни приезжающие в Нью-Йорк целыми семьями из Миссури, Канзаса, Иллинойса, Огайо и других штатов Америки, приезжают сюда ради того, чтобы увидеть шоу в Радио Сити Мьюзик Холле и рассказывать потом об этом событии и о своих переживаниях до конца своих дней. Невероятно!

То же самое можно сказать и о Медисон-сквер-гарден. Но для того, чтобы переступить порог концертного зала Карнеги-холл, требуется уже иной уровень культуры и еще одна ступенька в интеллектуальном развитии.

Откровенно говоря, я думаю, что Нью-Йорк – это два выбора: либо ты любишь его во всех его проявлениях, либо он тебя полностью подчинит и раздавит. В любом из этих случаев ты все равно вернешься в этот город.

Что касается меня, то я приезжаю туда каждый год. А иногда и каждый месяц. Как я уже говорил, я даже жил там некоторое время.

Я пел во всех главных залах Нью-Йорка: Медисон, Роял Бокс дель Американа, в Парамаунте, когда он еще назывался Фелт Форум, и в Фелт Форуме, когда он стал уже Парамаунтом, раз двадцать в Карнеги-холле, столько же в Радио Сити и т. д., и т. п.

Особенно мне нравится Радио Сити, из-за своей огромной сцены. Надо на ней побывать, чтобы поверить в этот простор! Такие сцены мне очень нравятся, они кажутся совершенно безграничными. По ним можно ходить и ходить... А мне очень нравится ходить по сцене! И не только ходить, можно также бегать, чуть ли не путешествовать и, конечно же, кататься на велосипеде. Какие размеры! Я взбегал по боковой лестнице до самого верха на глазах у изумленной и восторженной публики. Это настоящее наслаждение! Иногда я люблю бегом выскакивать на сцену... Сценическое пространство Радио Сити запоминается навсегда. После первого же выступления на этой сцене все остальные – даже самые огромные – воспринимаются с улыбкой.

Но ничто на Манхэттене – да и в целом мире – не сравнится с Карнеги-холлом.

Выступление там – окончательное посвящение в артисты.

Я всегда чувствовал особое благоговение перед парижской «Олимпией», но Карнеги-холл – это словно вступление в Академию, как получение докторской степени за особые заслуги в лучшем университете мира.

Несколько месяцев назад я пел в Карнеги-холл в двадцатый раз. Я говорю об этом с гордостью, но вовсе не кичась этим. Нет необходимости. Любой артист, да и человек, не относящийся к этой профессии, знает, что означает для артиста быть ангажированным Карнеги. Читатели наверняка помнят мой разговор с Хакобо, приведенный на самых первых страницах этих мемуаров. Мой старший сын сказал тогда: «Если бы со мной происходило то же, что и с тобой, я стал бы совершенно невыносимым!»

Каковы ощущения?

В одних случаях – одни, в других – другие... Для меня это память, свидетельство достигнутого. А мне интересно лишь то, что еще предстоит сделать.

И никакого тщеславия, его попросту нет.

Но и без ложной скромности, меня от нее коробит. Что сделано – останется сделанным. И если это признается – тем лучше. Однако нельзя позволять себе почивать на лаврах. Иначе ты зазеваешься и можешь опоздать на поезд, идущий в завтра.

В этом ремесле учеба никогда не заканчивается. Награды – эфемерны. Есть ли что-либо короче аплодисментов, как бы долго они ни длились?

Я ничего не умею. Или умею, но очень мало.

Я постоянно учусь. И буду продолжать учиться. Я еще не пристал ни к одному берегу. Мое путешествие продолжается, а если оно закончится, то вместе с ним закончусь и я. Последняя остановка в путешествии Raphael(я)-артиста станет последней остановкой Rafael(я)-человека.

Но до этого еще очень далеко. Я подожду.

(Напоминаю, что мне еще только двадцать три!)

Впереди еще много работы. А посему я не могу чувствовать себя удовлетворенным. Самое главное – всегда впереди. А для этого нужно работать. Тот – идиот, кто верит, будто уже чего-то достиг... Ничего подобного!

Кажется, что-то в этом роде я ответил своему сыну несколько месяцев и много страниц тому назад.

Я все еще в долгу перед жизнью. Или лучше: я все еще в долгу перед вами, дорогие читатели. Ибо я должен как можно лучше донести до вас свое понимание того, чем я жил и живу до сих пор. Хочу также воспользоваться моментом, чтобы попросить у вас прощения за все эти «яканья», «мой», «мои», «мне», «со мной», – просто я не смог найти никакой другой более скромной формы, чтобы рассказать вам о себе и своих планах.

Бывают случаи, когда не знаешь, на каком свете ты находишься, и было ли то или иное сегодня или вчера... К счастью, по крайней мере для меня, моим ориентиром всегда остается – завтра.

Моим «завтра» после того первого выступления в нью-йоркском Медисон-сквер-гарден и участия в «Шоу Эда Салливана», среди прочих важных эпизодов, стало возвращение в Испанию для съемок фильма «На закате солнца».


Прежде чем продолжить свой рассказ о стольких событиях, которые сегодня кажутся происходившими одновременно, мне не хотелось бы упустить ни единой строчки для должного представления тех, кто меня сопровождал. В моей поездке в Нью-Йорк со мной был совершенно необыкновенный и горячо любимый мною человек: Хуана Биарнес. Мой друг, каких мало, она сопровождала меня позже по всей Латинской Америке и делила со мной все невзгоды и приключения – к чему мы еще вернемся в свое время. Хуана не только засвидетельствовала мою маленькую историю в своих фотографиях – а она является одной из лучших в Испании «рассказчиц» в графическом жанре, – она внесла и свою лепту в ту часть этого рассказа, которая касается совместно прожитого времени. Долгие годы Хуана была моим личным фотографом. Мне посчастливилось на протяжении стольких лет иметь рядом с собой профессионала и личность первой величины!

Сейчас Хуана живет на Ибице. Там они с мужем, Жаном Мишелем Бамбергером, бросили якорь и являются владельцами одного из лучших ресторанов на острове, «Кана Жоана», которым она занимается с прежней энергией и энтузиазмом.

Однако мы немного отвлеклись. Я, пожалуй, продолжу...


## Глава XXVI. Нечто важное

Феномен «фанов» – это нечто, что меня всегда интриговало и трогало. В это понятие входят верность, и самоотдача, и непоколебимая преданность, которые едва ли можно понять, если не попытаться взглянуть на вещи с точки зрения этих людей, их мироощущения, то есть того, что для них – фанов – означает поклонение личности, ее искусству и, в конце концов, тому человеку, который является носителем этой личности.

У меня по этому поводу есть свое мнение и я постараюсь письменно его изложить; в первую очередь, для того, чтобы отдать дань уважения тем, кто много раз доказывал мне свою преданность и верность, а во-вторых, из простого желания поступить справедливо по отношению к тем, кого почти всегда не понимают.

Говоря о фанах, я имею в виду не столько самых буйных, кто, к несчастью, наиболее заметен и кого больше всех критикуют: истеричных фанатиков, рвущих на себе одежду, волосы, бьющихся головой о стену, падающих в обморок и кричащих не вовремя (поскольку крикнуть вовремя – это тоже искусство). Все это мы не раз видели в кино и по телевизору, и мне это очень хорошо знакомо. Говоря о фанах, я хочу особо коснуться тех, кто отдает часть своей жизни, свои надежды тому, кем восхищается. «Своему» артисту.

Что касается меня, то мои фаны в свободное время слушают мои диски, следуют за мной по разным городам и странам, чтобы увидеть меня на концертах, объединяются между собой, для того чтобы спланировать свои действия касательно моих турне, ближайших выступлений, новых дисков и т. д. Они знают обо мне буквально все. В некоторых странах они раздают у входа в театры пригласительные билеты, от имени клуба рафаэлистов благодарят публику за посещение концерта, или звонят на радиостанции, чтобы заказать мои песни, или исправить любую некорректную информацию обо мне, или предоставить журналисту еще неизвестную ему новость... и много, много чего другого.

Некоторые из моих зарубежных фан-клубов занимаются очень важной и полезной деятельностью. Например, по определенным датам (в мой день рождения, именины) посещают больницы и дарят от моего имени приданое новорожденным из бедных семей, подарки нуждающимся матерям-одиночкам и старикам... На Рождество дарят игрушки, продукты и т. д. Такие проявления доброты меня всегда волнуют и наполняют гордостью.

Эти клубы тесно связаны между собой, обмениваются информацией и знают обо мне больше, чем я сам.

Должен отметить, что я абсолютно никогда и ничего не делал для подпитки этого феномена. Меня всегда привлекал их альтруизм. Иногда меня раздражают проявления неуважения к личной жизни артиста, вторжение в его заповедное пространство. Феномен фанов всегда меня интриговал, поскольку я убежден, что сам я никогда бы не смог быть чьим-либо фаном. Эта чрезмерная преданность и, прежде всего, чрезмерное самоотречение... Я, со своим «ego», мог бы быть фаном только самого себя, да и то нахожу это скучным и утомительным.

Тем не менее, у меня нет никаких причин скрывать и, более того, отрицать, что мне льстит факт существования клубов рафаэлистов в Японии, США, Мексике, России, Австралии и других странах мира. В этом их и моя заслуга.

Иногда они говорят мне: «Это же очень интересно. Мы ездим, чтобы увидеть тебя, а заодно путешествуем как туристы. Чего же еще можно желать?» Из их уст я бесчисленное множество раз слышал: «Мы, твои фаны, являемся одной семьей. Ты нас всех объединил».

Поскольку феномен фанов вызывает во мне большой интерес, то я нашел несколько свидетельств ветеранов этого движения и позволю себе остановиться на одном из них, наиболее эмоциональном и откровенном. Из уважения к этой женщине я не буду называть ее имени, к тому же ее история очень характерна. Эта встреча произошла год назад в Пальма де Майорка, после моих концертов там. Я записал ее слова, чтобы ничего не исказить плодами своего воображения. Вот ее рассказ:

«Моя соседка из Линареса, которую звали Хуанита, была знакома с одним мальчиком, который очень рано начал петь на публике и даже уже записал диск. Мне было тогда восемь лет – представляешь? И к моему первому причастию сеньора Хуанита подарила мне пластинку из тех, что транслируют по радио, с твоей песней, которая называлась "Inmensidad". Это было 13 мая 1962 года. Я запомнила точную дату, потому что твоя песня и, прежде всего, твой голос, манера исполнения произвели на меня огромное впечатление. Ничего подобного я до этих пор не испытывала. Сеньора Хуанита без устали повторяла, каким знаменитым ты станешь. Она рассказывала также, что хорошо знала твоих родителей, которые были хорошими и добропорядочными людьми, и вскоре переехали с тобой в Мадрид. Шли годы, а я по-прежнему, при малейшей возможности, слушала тебя по радио. А когда мне исполнилось четырнадцать лет, я, опять же по радио, узнала о создании в Барселоне клуба рафаэлистов и подумала о том, что с удовольствием бы стала членом этого клуба. Но тогда это было невозможно. Мне не хватало всего лишь двух месяцев для освобождения от родительской опеки, чтобы я могла стать послушницей в Кастилья ла Вьеха, а потом, по достижении совершеннолетия стать монахиней. И вот, 2 февраля 1969 года я была дома, в Барселоне, и вечером по радио транслировали твой сольный концерт, очень много песен. Этот концерт полностью изменил всю мою жизнь. Я бросилась к сеньоре Хуаните, чтобы спросить, нет ли у нее чего-нибудь связанного с тобой: газетных вырезок, журналов, в общем, всего, что имело к тебе хоть какое-то отношение. Поскольку ты был из Линареса, то она очень высоко ценила тебя и, конечно же, у нее было довольно много всего, связанного с тобой. Она была в таком восторге, что отдала мне все, что имела. Бедняжка, она уже давно умерла... Не знаю, что уж она прочла тогда в моих глазах и выражении моего лица, однако, встретившись с моей матерью, она неожиданно заявила ей: "Фелиса, о том, чтобы твоя дочь пошла в монахини, не может быть и речи. Послушай, она уже не хочет быть монахиней". Моя мать очень обрадовалась, потому что тоже не хотела для меня монашеской судьбы. В общем, обрадовались все. У меня были записаны имя и адрес человека, который создавал клуб. Я отослала ему письмо, где написала, что хочу стать членом этого клуба, и чтобы он подробно написал мне, что для этого необходимо сделать. Я помню, что надушила конверт и само письмо, чтобы, поскольку он был мужчиной, сразу привлечь его внимание. Не знаю, то ли благодаря духам, то ли еще чему, но он мне сразу же ответил, и я стала членом клуба рафаэлистов Барселоны. Мне поручили делать бюллетени, и я была просто на седьмом небе от счастья. Я до сих пор храню их. Храню эти бумажные тетрадки, как золото в чулке...»

Я никогда и ничем не смогу в должной мере отблагодарить этих добрых и хороших людей, так долго хранящих свою любовь и восхищение. Я лишь хочу добавить, что благодаря их отношению я чувствую себя существом привилегированным. Я знаю, что я дал им и что еще должен дать, и поэтому сегодня я – самый счастливый человек на Земле.


## Глава XXVII. «Моя смерть» в Лиссабоне

Я хотел бы рассказать одну историю, скорее похожую на анекдот. Она отлично иллюстрирует, какую липу иногда распространяют о публичных или знаменитых людях. Никогда не стоит брать на веру то, чего не видел сам. Впрочем, это касается не только знаменитостей.

Это маленькое происшествие случилось гораздо позже событий, на которых мы остановились, – в тот период моей артистической карьеры, когда я уже выносил на суд своих зрителей почти все, что мог показать. У меня ведь в запасе всегда есть, было и будет, что сказать моей публике. Поэтому я и говорю «почти», ибо всегда есть к чему стремиться, и вопрос «а завтра что?» по-прежнему остается вопросом номер один, изо дня в день подстегивая меня, вдохновляя и каждое утро придавая мне новые силы.

Меня уже хорошо знали в самых разных странах, и правительство Португалии вышло на нас, когда мы были в Мексике, с просьбой, чтобы я спел на открытии гостиницы в португальском городе Фаро. На церемонии открытия и на концерте должен был присутствовать президент Португалии.

Мой график, как всегда, был очень напряженным, и в тот момент у меня не было намерения возвращаться в Европу, что с самого начала создало португальцам множество трудностей. Они настаивали, мы отказывались, извинялись... И наконец дошло до того, что они предложили прислать за мной официальный самолет, чтобы доставить меня в Португалию, а после открытия гостиницы – туда, куда я пожелаю.

На концерте вместе со мной должна была выступать одна очень популярная в то время французская певица. Многие читатели вспомнят ее. Речь идет о Франсуазе Арди, звезде фильма «Все мальчики и девочки» и других ему подобных.

Я это помню не потому, что сам концерт был таким уж выдающимся, а лишь по той причине, что ему сопутствовала пара маленьких забавных приключений.

Пока я, спокойный и расслабленный, готовился к выступлению, Франсуаза Арди вышла на сцену. Я никуда не торопился, поскольку Арди должна была спеть дюжину песен, прежде чем подошел бы мой черед выступать. Но это я так думал! Я даже не начал еще одеваться; но не спела она и трех песен, как в мою гримерку зашел менеджер с просьбой поторопиться, ибо мне, по-видимому, придется начать свое выступление раньше.

Я в понятном недоумении спросил о причине такого неожиданного изменения программы. В ответ я услышал такое, что едва сдержал улыбку, хотя всем известно, каким раздражительным я могу быть в таких случаях.

Франсуаза Арди потеряла голос.

Менеджер, помнится, сказал мне:

– Выходи как можно скорее – у француженки голос пропал.

Я сделал удивленное лицо и поинтересовался:

– Да ну? А он у нее был?

– Видимо, как раз сегодня его было еще меньше, чем обычно. Вот он и потерялся, – ответил менеджер.

Таким образом, я дал сольный концерт, а португальские чиновники, должно быть, воздавали Господу хвалу за счастливую возможность послать за мной в Мехико самолет.

Помимо того, что я как профессионал привык не отказываться от обязательств, которые мне кажутся разумными, истинной причиной, по которой я согласился на просьбу португальского правительства, послужило то, что просьба эта была простой и трогательной.

Как только закончился концерт, ужин и протокольное прощание, я сказал экипажу самолета, что раз уж это частный рейс, а я очень устал от стольких перелетов, то прежде чем меня доставят обратно в Мехико, я хотел бы ночь провести в Мадриде.

Так что мы дружески расстались с президентом Португалии, и я смог доставить огромное удовольствие и радость моим дорогим родителям, отдохнуть в домашнем уюте и наесться до отвала разных вкусностей, которые моя мама всегда готовила, когда я возвращался из турне.

Хотя бы только ради возможности обнять родных (и поесть материнской стряпни) стоило уже совершить такую поездку.

После радостной и такой неожиданной встречи я забрался в свою любимую кровать, воспользовавшись возможностью поспать как следует. Да здравствуют те прекрасные времена, когда я мог хорошенько выспаться! Уже достаточно давно я страдаю от жестокой бессонницы, не поддающейся никакому лечению. Нынче я с ней смирился, так что постараюсь более о ней не вспоминать. Разве что не будет другого выхода.

Я ужасно соскучился по своей постели, но аромат, исходящий из столовой, заставил меня подняться. Вся семья уже ждала меня. Кроме моих родителей, насколько я помню, в тот день дома были мой брат Пако с женой (они только недавно поженились).

Едва мы все уселись за стол, как на экране телевизора появился очень серьезный Хесус Алварес (великолепный диктор испанского телевидения, к несчастью, умерший совсем молодым). Торжественное выражение его лица и интонация сразу же заставили нас всех умолкнуть. Было совершенно очевидно, что он собирается сообщить какую-то плохую новость.

Дословно эта новость прозвучала так: «В португальском городе Фаро ночью от инфаркта скончался наш певец Рафаэль».

Мы все одновременно уронили свои ложки в тарелки, обрызгав себя бульоном.

Предполагаю, что для всех – за исключением, конечно, тех, кто сидел со мной за одним столом и имел возможность видеть меня, слышать и дотронуться до меня, – это стало весьма драматичным известием. Опасаясь худшего, я попросил брата снять телефонную трубку и не класть ее до тех пор, пока я не уеду в аэропорт. Тем временем мой отец, нарушив свое обычное молчание, разразился безудержным хохотом. Никогда не видел, чтобы он так смеялся. Моя мать вцепилась мне в руку, очевидно для того, чтобы окончательно убедиться: я здесь рядом, живой и невредимый. Умом она понимала, что все совсем не так плохо, но все-таки смотрела на меня изумленным и затуманенным взглядом. Прежде чем она пришла в себя, я сказал: «Вот видишь, мама? Теперь ты поняла, что не надо верить всему, что могут обо мне говорить? И не важно, кто и по какому случаю это сказал. Представляешь, если даже в теленовостях могут нагородить такую чушь. А ведь что может быть серьезнее телевизионных новостей. Правда? Ну так вот, ты их только что слышала: я совершенно официально скончался вчера от инфаркта. Ну, что ты на это скажешь?»

Мой брат Франсиско уже хохотал вместе с отцом. Но маме было совсем не до смеха. Нет, правда, наши матери удивительные: несмотря на то, что я сидел перед ней в полном здравии, и она могла видеть меня, дотронуться до меня, все равно она была охвачена страхом.

А что было бы, если бы меня не было рядом?!

Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне эта выдумка тоже не доставляет никакого удовольствия. Одна только мысль о том, что было бы с моими родными, не окажись я с ними в тот момент, когда они получили это известие – откуда бы оно ни исходило, – вызывает у меня возмущение. Откуда вылетела эта «утка»? Мне так и не удалось дознаться.

Как видите, помимо всего, чем я успел побыть на этом свете, мне случилось побывать еще и на том. По крайней мере, в течение нескольких минут, пока длились эти двухчасовые новости.

Я смог использовать эту неожиданную фальшивку насчет своей смерти для того, чтобы напомнить моей матери, которая всегда очень переживала по поводу людской молвы, что она не должна доверять даже своей тени, услыхав какую-либо информацию обо мне – все равно, официальную или частную.

В самом деле, с тех пор как я стал, что называется, популярным, моей матери, – которая, к счастью, так и не отказалась от своей привычки покупать продукты на рынке и от всех остальных привычек, составляющих нашу повседневную жизнь, – постоянно забивали голову всякими глупыми историями обо мне. Моя семья стала мишенью для людской зависти. А злословие и сплетни у нас – два широко распространенных вида национального спорта. И все это маму, конечно же, очень угнетало, хотя она об этом никогда не говорила. Такими домыслами хотели посильнее уколоть меня, но доставалось прежде всего ей.

Моей маме все время казалось, что я вращаюсь среди всякого сброда и проходимцев, а в моей профессии полно аферистов, и что мне постоянно грозит опасность. Для матери это была настоящая трагедия; отцу, кстати, тоже не слишком нравилось мое ремесло, однако он немного больше доверял собственному мнению.


А сейчас, с разрешения моих читателей, мы отправимся в Лондон – город, который всегда меня вдохновлял.


## ГлаваXXVIII. Лондон. «Talk of the Town». «Палладиум». Смерть Джуди Гарленд

Моя известность в Европе, подобно урожаю после доброго посева, росла и ширилась вместе с отголосками моего пребывания в Нью-Йорке. Думаю, что интерес к моему имени в Англии не в последнюю очередь был вызван критикой, на которую я ссылался в предыдущих главах. Теперь уже не мои друзья – Петула Кларк, Десс О'Коннор и Том Джонс – присылали мне приглашения из Лондона, а именитые импресарио и крупные продюсерские фирмы сами искали меня. Да что далеко ходить, «La Grade Organization» подписала со мной контракт на выступление в зале «The Talk of the Town» (теперь его, к сожалению, уже нет). Этот зал был святая святых музыкантов всего мира. Там непременно должен был отметиться каждый, кто желал познакомиться с ночной жизнью Лондона.

Я стал постоянно наезжать в Лондон. И даже окрестил эти бесконечные поездки туда-сюда по маршруту Мадрид–Лондон, Лондон–Мадрид своим личным «воздушным мостом».

С Клиффом Ричардом мы были в то время друзьями. Наверное, есть еще те, кто помнит, – ведь не так уж много времени прошло, – что именно он открывал мои шоу на испанском телевидении. За ним последовали Джина Лоллобриджида, Мария Долорес Прадера, Патти Лабелль, Лина Морган, моя любимая подруга Эбби Лейн, непревзойденная Монсеррат Кабалье и другие артисты.

При посредничестве Клиффа я был приглашен лондонским «Палладиумом». Приехав в Лондон и оставив в гостинице свои чемоданы, я, как всегда, прямиком отправился туда, где должен был выступать, явившись в «Палладиум» почти что с самолета. Я так привык. Спустившись в свою гримерку, я обнаружил на зеркале послание от Саши Дистеля[25], выступавшего здесь накануне вечером, с пожеланиями удачи и извинениями за то, что не смог дождаться меня, чтобы приветствовать лично. Это такой обычай, существующий в артистической среде: надписями на зеркале в гримерных мы желаем друг другу удачи. Этим же вечером меня навестил Эдди Фишер, бывший в то время мужем Элизабет Тейлор. Мы не были знакомы, но он пришел, чтобы поприветствовать меня. Он тогда пел в «Talk of the Town».

Поскольку, как мне казалось, французским я владел уже достаточно хорошо, то есть в необходимых мне пределах, я посчитал нужным серьезно заняться английским и – не без некоторой грусти по совместно пережитым приключениям – заменил Доминик другой секретаршей, на сей раз – англоговорящей.

Мою новую, очаровательную секретаршу звали Кэти. Прежде всего, она была очень красивой. И еще вызывающе юной, особенно для тех, кому дни рождения после 23-х лет были уже не в радость. Исключая, конечно, меня.

Кэти была моим партнером, в лучшем смысле этого слова, и сопровождала меня всюду, заботясь о том, чтобы английский стал для меня обыденным, насколько это возможно для языка, отличающегося от языка страны, где ты родился и вырос.

Она, как и Доминик, долго работала со мной, и сейчас очень счастливо, я надеюсь, живет со своим мужем в Лос-Анджелесе. По крайней мере, таковы были мои последние сведения о ней.

Но вернемся к моему изучению английского языка.

Уже известно, что если я за что-то берусь, то берусь основательно. Поэтому, прежде чем ангажировать Кэти, я сам поехал в Лондон. Я собирался погрузиться в английский язык, который уже неплохо понимал, хотя и не так свободно, как хотелось бы.

Так что мне захотелось на свой манер пройти интенсивный курс английского языка, то есть не ослаблять напора, пока я не сочту поставленную задачу выполненной соmmе il faut[26].

Я поселился в одном из самых своих любимых отелей не только в Лондоне, но и во всем мире – Парк Лэйн Отеле, напротив Гайд-парка.

Тогда мне даже в голову не могло прийти, что этот отель спустя некоторое время станет сценой для еще одного из самых тяжелых моментов в моей артистической карьере.

Моей целью, как и в случае с французским языком, было выучить английский, но не только для того, чтобы петь и записывать диски. Это я и так уже с успехом делал, как и на итальянском и на немецком: без особых претензий, но достаточно хорошо. Моя поездка в Нью-Йорк убедила меня в том, что знание языка, умение если не великолепно, то хотя бы правильно говорить по-английски было абсолютно необходимо для моей профессии, как, впрочем, и для любой другой мало-мальски серьезной профессии, особенно в те годы, о которых я сейчас говорю. Моей целью, вполне достижимой, было выучить английский так, чтобы свободно общаться с прессой, как в Америке, так и в Англии, Австралии и других англоязычных странах, и иметь возможность делать это лично, не прибегая к услугам переводчика.

Сегодня со знанием английского и испанского вы можете ехать хоть на край света, и вас везде поймут. Во всяком случае, я решил выучить английский язык и выучил его. Я всегда пою по-испански, ибо это язык моих чувств, однако я знаю, что публике очень нравится услышать в конце концерта две-три песни, исполненных на их родном языке.

Для того, чтобы добиться своей цели, я нанял преподавательницу, которая жила в лондонском квартале, который для меня является чуть ли не олицетворением Британии – в Челси. (Это имя всегда напоминает мне мою любимую Лайзу Минелли в песне «Кабаре», которую она поет для своей бедной подруги Элси.)

Эта сеньора была выбрана мной, потому что была до такой степени англичанкой, что не имела ни малейшего понятия об испанском языке. С ней я старался научиться не переводить свои слова на английский, а говорить их прямо по-английски.

После окончания занятий я возвращался в отель, закрывался у себя в номере и посвящал все свое время повторению выученного и освоению письменного английского.

Это были дни полного покоя – роскошь, которую я очень редко мог себе позволить. Даже лучше сказать, не «мог», а «хотел». Мир, спокойствие и умиротворенность чужды такой беспокойной и жизнелюбивой натуре как я, желающей все делать одновременно. Такую размеренную и спокойную жизнь я позволил себе лишь постольку, поскольку это было необходимо для достижения моей цели: хорошо выучить английский язык за минимально короткий срок. Однако, как говорится, покой нам только снится! Хотя сейчас я думаю, что именно воспоминания о той умиротворенности подтолкнули меня выбрать Лондон, а конкретнее Парк Лэйн Отель, в качестве места для переговоров, в которых на кон было поставлено ни много ни мало, а все мое профессиональное будущее. Да и не только профессиональное.

Но к этому мы еще подойдем...

В дни моего пребывания в Челси и в Гайд-парке я ложился очень рано и рано же вставал. Очень рано. Мне нужно было использовать каждую минуту, так как, в сущности, на изучение языка у меня было не так уж много времени. Настал час, когда моя преподавательница, с юмором, присущим только жителям Челси и окрестностей, объявила мой английский приемлемым и даже хорошим, добавив при этом: «Теперь, когда ты знаешь английский, мы возьмемся за разговорный язык, которым говорят на улице. Это как раз то, что рано или поздно тебе пригодится».

Она была права. Моя жизнь складывалась из постоянных разъездов, когда для отдыха оставалось только время, проведенное в самолете, а зачастую и его не было. Когда бы еще я нашел время, чтобы прочесть целиком всего Шекспира? Мне и на отрывки-то времени не хватало! Однако моя наставница из Челси считала, что умение заказать по-английски, например, кофе с молоком (и чтобы кофе был слабым, а молоко чуть теплым), причем сделать это так, чтоб мне не принесли вместо него лимонный фреш, будет для меня полезнее, чем разговаривать, как Лоуренс Оливье в шекспировском «Гамлете».

В том сезоне я записал «Raphael live at The Talk of the Town» – первый диск, где я пел вживую на английском языке. Он получил премию как лучший концертный диск года, хотя мой английский был еще весьма далек от совершенства.

Это было тогда, когда я постепенно начал снижать темп, изменяя привычному для себя образу жизни.

И я не только преуспел в этом, но и наметил путь, по которому мне следовало идти.


Мало что производило на меня такое впечатление, как то, о чем я сейчас вам расскажу. При этом мне бы не хотелось впадать ни в тремендизм[27], ни в сентиментализм. Это было ужасно, и точка.

У меня был подписан контракт на четыре недели выступлений в «Talk of the Town». Ничего исключительного в этом не было. Я знал, почему вокруг моего контракта было столько разговоров. Дело в том, что как раз передо мной там в течение нескольких недель должна была петь гениальная Джуди Гарленд[28], артистка, которой я всегда восхищался и испытывал к ней огромное уважение.

До моих концертов оставалось две недели. То есть, Джуди Гарленд уже была на афишах. Но однажды ночью мне позвонили из Лондона и спросили, готов ли я выступить в «Talk of the Town» со своим шоу раньше назначенного моего дебюта? Или, иными словами, – немедленно. Звонок был по-английски хладнокровным, что всегда выводило меня из равновесия. Мне сказали нечто, что буквально повергло меня в шок: «Miss Garland has passed away, suddenly, last night» («Госпожа Гарленд внезапно скончалась прошлой ночью»). Не помню как, но я ответил, что мое шоу готово, и я немедленно выезжаю в Лондон. Это был сильнейший удар: Эдит Пиаф и Джуди Гарленд были для меня буквально всем. Мое восхищение этими двумя артистками было безграничным. Пиаф ушла из жизни тогда, когда я почти уже удостоился чести выступать с ней в одной программе.

И теперь смерть Гарленд предваряла мое выступление в «Talk of the Town». Это было уже слишком!

Но это было так...

Она должна была выступать в течение четырех недель, а выступала всего две, в связи с чем мне пришлось выступать шесть недель вместо четырех. Вот так мой контракт в «Talk of the Town» был продлен, и выступления были более чем успешными. В холле повесили табличку – самый кассовый артист. Здесь выступали такие артисты как Шейла Блэк, Петула Кларк, Том Джонс, Ширли Бэсси, Фрэнк Синатра, Пол Анка, Дасти Спрингфилд... и еще длиннющий список. Не знаю, есть ли там сейчас моя табличка, так как теперь на этом месте что-то вроде кинодрома[29]. Жаль, это был очень красивый зал.

Было раннее утро субботы. Джуди умерла в пятницу вечером, после выступления.

Все, что было сказано и написано о смерти Джуди Гарленд, сводилось, в лучшем случае, к обычным спекуляциям. Я этого никогда не делаю. Тем более в связи с чьей-либо смертью. Мне это кажется жестоким и глупым. Все мы смертны. От этого не может спасти даже Бог, и пусть Он простит меня...

«Talk of the Town» в субботу закрыли, а воскресенье в Лондоне обычно выходной. Я выехал в субботу для того, чтобы порепетировать в воскресенье и в понедельник выступить со своим дебютом. Иногда моя профессия бывает очень жестокой, это правда. И приходится переступать через себя с мыслью: «Шоу должно продолжаться».

В субботу, едва прилетев в Лондон, я пришел в «Talk of the Town» и, словно влекомый магнитом, направился прямо на сцену. Там буквально несколько часов назад пела «моя» Гарленд. Я глубоко вздохнул и, как сомнамбула, почти без чувств, вошел в главную гримерку.

На вешалках висели, опечатанные полицией, костюмы Гарленд. Они были обернуты целлофаном – костюмы ее последнего выступления. Впечатление было настолько чудовищным, что я не мог представить себе, как я смогу заменить Джуди Гарленд. Она умерла, возложив на меня огромную ответственность, потому что Джуди Гарленд – это Джуди Гарленд! Она ушла навсегда, и это было так мучительно... Ее смерть повергла меня в сильнейший эмоциональный шок.


Но жизнь шла своим чередом. Впереди была моя четвертая картина – «Пусть говорят», а знаменитая звукозаписывающая фирма EMI (известная своими брендами His master's Voice, Пате-Маркони и др.) обратила на меня внимание и сделала весьма заманчивое предложение. В обмен на крайне привлекательные экономические и прочие условия она попросила у меня исключительные права на запись всех песен, вошедших в этот фильм. Я согласился, и это чуть было не стало моей дорогой в никуда, началом исчезновения Рафаэля с артистического небосклона, чего я не пожелал бы и самым моим заклятым врагам.


## Глава XXIX. Горький глоток, суд и почти катастрофа

С предложения фирмы EMI начались разногласия между Вашим покорным слугой и его доверенными людьми.

Мой адвокат по имени Доротео Лопес Ройо слыл в то время хорошим юристом.

Доро, как его называют коллеги по профессии, сыграл краплеными картами. Я убежден, что с самого начала он воспользовался моей неопытностью с целью завести меня в безвыходный тупик. Из которого я все же сумел выбраться благодаря моей, опять-таки, интуиции, удаче и появлению в моей жизни того, кто и по сей день является моим адвокатом – Хосе Луиса Дукассе.

Постараюсь отобразить события с наибольшей объективностью, быть максимально точным и понятным.

Когда я писал о прощании с фирмой «Филипс», то упоминал уже совет Лопеса Ройо, точнее даже, рекомендацию: не обращать внимания на этот контракт и начать записываться на фирме «Барклай», потому что никаких проблем у нас при этом не возникнет. Покупка меня Барклаем вместо того, чтобы превращать контракт с «Филипсом» в ничтожную бумажку, помешала мне вовремя осознать, что советы Доротео не стоят ломаного гроша.

Дело в том, что в эпоху, о которой идет речь, у меня был действующий контракт с фирмой «Испавокс». Среди его условий были два пункта, которые, для лучшего понимания, назовем «количество» и «время». Первое условие касалось количества дисков, которые я обязан был записать, сотрудничая исключительно с «Испавоксом». Второе условие, такое же важное, как и предыдущее, определяло время, в течение которого я был привязан опять-таки исключительно к «Испавоксу».

На момент, когда происходило то, о чем я собираюсь рассказать, первый из этих двух пунктов, то есть «количество», был выполнен с лихвой, поскольку я записал гораздо больше дисков, чем это предусматривал контракт. Однако для выполнения второго условия я еще несколько месяцев должен был принадлежать «Испавоксу». И никому больше! Записывался бы или нет. Как артист я продолжал принадлежать «Испавоксу», и в течение этого времени ни при каких обстоятельствах не мог сотрудничать ни с какой другой фирмой грамзаписи.

Перед тем, как подписать контракт с EMI, мы провели совещание. Очень продолжительное совещание в офисе Бермудеса на Гран Виа. На нем присутствовали Пако Бермудес, Пако Гордильо, Доротео Лопес Ройо и я.

Именно Лопес Ройо больше всех настаивал на том, чтобы мы приняли новое предложение и забыли об «Испавоксе». Практически так же он советовал нам поступить некоторое время назад и с контрактом с фирмой «Филипс». Но тогда я этого не оценил. Наверно потому, что покупка моего контракта Эдди Барклаем помешала увидеть, насколько вздорными были советы Доротео.

Однако вернемся к собранию. Лопес Ройо говорил, что, хотя время до окончания контракта еще не вышло, но не менее очевидным было и то, что я записал намного больше дисков, чем это было предусмотрено соответствующим пунктом о количестве.

В своем желании принять предложение EMI и забыть об «Испавоксе» не очень отставал и Бермудес. Похоже, даже Пако Гордильо был в этом убежден. Хотя как раз он (я думаю, что из этих троих знал его лучше всего) казался неуверенным. Он как будто колебался. И уже одно это должно было меня насторожить.

Когда человек, особенно если он молод, сталкивается с законодательной системой, в которой он просто теряется, – он слышит то, что хочет услышать. В юридических вопросах я рассчитывал на Лопеса Ройо, и он обязан был давать мне правильные советы. Бермудес тоже, хотя и в меньшей степени, имел приличный опыт в обращении с этими статьями и контрактами. Разве мог я подозревать, что мой собственный адвокат вел со мной двойную игру? Если бы не Хосе Луис Дукассе, я бы узнал обо всем только в зале суда, которым закончилась эта история, будучи при этом совершенно беззащитным. Человек – не важно, молодой он или старый, – всегда склоняется к предложениям, которые наиболее выгодны для его карьеры и больше обещают ему в экономическом плане или в плане раскрутки.

Что касается последнего, то эти песни сирены звучали для меня, как хор «Орфеон Доностиарра»[30].

Нормальный человек, к коим я себя отношу, обычно взвешивает все «за» и «против». И в первую очередь слушает тех, кто, по идее, желает ему только добра. Теоретически так оно и было. В итоге все, один за другим, склоняются к идее Лопеса Ройо, вынуждая меня думать, что если я не сяду в поезд EMI, то буду идиотом.

Это новое предложение EMI было не просто хорошим, оно было сказочным.

Можно было бы почти безошибочно утверждать, что на том собрании меня здорово подставили. Однако я должен признаться, что во мне все время присутствовало какое-то смутное ощущение того, что все-таки мы в чем-то неправы, что это затея с душком. Мое чутье подсказывало мне, что где-то здесь была ловушка. Но сказался фактор молодости и отсутствие опыта, и я не сумел должным образом противостоять великому соблазну. На это и рассчитывал Доротео, рассказывая мне сказки про то, что у нас не возникнет никаких проблем с «Испавоксом».

На том злосчастном собрании я позволил себя убедить, но что-то внутри, повторяю, подсказывало, что все это выйдет мне боком.

В том числе, к сожалению, из-за непорядочности людей, на которых я так полагался. И время подтвердило мою правоту.

Вот таким образом я записал диск «Digan lo que digan» на новой студии грамзаписи.

Фирма EMI очень торопилась выпустить эту пластинку как можно раньше, чтобы воспользоваться огромным всплеском популярности, которую обрели в то время мое имя и мои песни как на внутреннем, так и на зарубежном рынке (отчасти благодаря тому, что я уже объездил к этому моменту полмира).

Как бы то ни было, а свой контракт с «Испавоксом» я не выполнил, записав диск под другим брендом, хотя время, оговоренное в пункте, привязывающем меня к моей прежней студии грамзаписи, далеко еще не истекло.

«Испавокс» подал на меня в суд.

Если бы не решительное и ниспосланное мне свыше появление Хосе Луиса Дукассе, если бы не судья, проникшийся моей честностью, хотя он должен был меня осудить, и, конечно, если бы не Бог, который всегда ведет меня за руку, – мы бы сейчас не писали эти воспоминания. Поскольку не о чем было бы рассказывать. Да и я с большой вероятностью не был бы Raphael'eм – по крайней мере тем, кем являюсь сегодня. То есть из того, что было, есть и будет, – не было бы ничего. Мне даже не пришлось бы влезать в эту злополучную скороговорку с глаголом БЫТЬ.

Мне так не нравилась вся эта история!

Только тот, кому не доводилось сталкиваться с ограничительными предписаниями чуть ли не во всех странах мира, может принять это за шутку.

Поскольку, хоть мне и удалось договориться – опять-таки мне лично, и за свой счет, – и все более-менее обошлось, однако же введение вышеупомянутых санкций возымело свое действие и мне приходилось платить умопомрачительные суммы, чтобы иметь возможность выезжать из каждой посещаемой мною страны. В течение еще многих лет в моих ушах звенели слова Доротео Лопеса Ройо, подталкивающие меня к сотрудничеству с EMI: «Положись на меня, я отлично все продумал».

Богу было угодно, чтобы в адвокатском бюро Доротео работал практикантом молодой адвокат, с которым до того момента я почти не имел никаких прямых контактов. Его звали Хосе Луис Дукассе.

По словам самого Хосе Луиса, он, узнав о махинациях Лопеса Ройо и увидев меня – молодого, неопытного, почти не разбирающегося в юридических вопросах, проникся ко мне симпатией и, поскольку был безукоризненно честным человеком, решил вмешаться и предотвратить несправедливость, которую совершали по отношению ко мне, пользуясь моей порядочностью.

В данный момент, когда я вам это все рассказываю, Хосе Луис Дукассе продолжает оставаться моим адвокатом, являясь им с тех самых пор.

На предстоящем суде он взял бразды правления моей защитой в свои руки. Для этого нужно было быть кристально честным человеком, и Хосе Луис, взявшись играть эту партию, все поставил на одну карту, которая могла оказаться и не выигрышной. Он вот-вот должен был жениться, и ему было бы гораздо проще притвориться слепым, немым и глухим и таким образом преспокойненько оставаться в конторе Лопеса Ройо.

Поскольку то, что он выбрал, означало конфронтацию с шефом и, соответственно, потерю постоянного места работы.

К моему счастью, Хосе Луис как человек прямой решил, что не может принимать участие в том фарсе. Зная о сказках, которые мне рассказывал его тогдашний шеф, он не мог допустить, чтобы последнее слово осталось за сказочниками.

С того самого момента, как он взялся меня защищать, Хосе Луис Дукассе был со мной предельно откровенен. Он без лишних церемоний и утешительных слов сказал мне, что мы стоим перед уже свершившимся фактом. Что это дело может стоить мне, без всяких преувеличений, запрета записываться в течение многих лет, и что выиграть тот суд нам будет очень и очень нелегко. Хуже того, наиболее вероятно, что мы его не выиграем. Дукассе был со мной настолько откровенен и представил все в таком черном цвете, что я сразу же прямиком направился в церковь Иисуса Мединасели.

Первое, что сделал Хосе Луис, – выработал стратегию ведения дела, определявшую мое поведение и действия в суде.

Моя защита должна была строиться на том, чтобы говорить правду, не выкручиваться, не придумывать извинений и, тем более, не отрицать вменяемых мне в вину фактов, если они несомненны. Можно было бы подумать, что подобная защита вовсе таковой не являлась. Можно, но не нужно. Поскольку именно это не позволило навсегда меня уничтожить. И особенно пригодилась в суде моя сдержанность. Все должно было происходить очень буднично. Без шума и, главное, без сцен.

Для начала Хосе Луис посоветовал мне предстать перед судом в самом что ни на есть скромном виде. И я постарался, чтобы ничто в моем поведении, одежде, манере разговаривать не выдало во мне популярного, знающего себе цену человека, который щеголяет своей артистической известностью. Хосе Луис сказал буквально следующее: «Ты сейчас самый знаменитый артист Испании. Так что тебе придется сделать все возможное и невозможное, чтобы судья ни на секунду не заподозрил, будто ты из-за своей славы ставишь себя выше добра и зла».

Я строго придерживался его инструкций. Не разрешил присутствия фотографов рядом со мной – ни у входа в здание суда, ни в коридорах во время моего визита, ни в самом суде, ни на выходе из оного. Не сделал ни одного заявления, кроме свидетельских показаний в суде. Правда, для этого мне пришлось со многими и о многом договариваться. Потому что суд – это же горячая новость, и никто не собирался отказываться от репортажа или фотографии, не говоря уж о каких-то моих словах. Но их не было. Все мои слова и мои заявления были адресованы только судье.

Таким образом, когда судья, показывая мне обложку диска, выпущенного фирмой EMI, спросил меня, признаю ли я эту фотографию своей, я не только ответил ему, что да, признаю, но и пошел еще дальше, признавшись: «Ваша честь, я не только признаю, что это фотография моя, но и то, что позировал для нее, очень хорошо сознавая, для чего она делается». Я признался, что ездил в Париж специально для того, чтобы позировать для данной фотографии.

По-моему, – и Хосе Луис Дукассе также отметил это, – на следующем допросе, прекрасно сохранившемся в документах, судья совершенно справедливо обратил внимание на то, что я ошибся и честно признал свою вину. Судья узнал также, кто были истинные виновники. Но делать было нечего. В моем деле единственным виноватым был я. И точка. Вот как звучали вопросы судьи и мои ответы:

Судья: Сеньор Мартос Санчес, это Вы позировали и сделали в Париже эту фотографию, зная, что она будет являться обложкой диска? (Для суда я был рядовым человеком со своим именем и фамилией, вписанными в Свидетельство о рождении, в котором не было ни «ph», ни других артистических псевдонимов, которые имели бы какой-то вес. Как мне объяснил Хосе Луис, я был обычным подсудимым, точнее, я был подсудимым, которого звали Рафаэль Мартос Санчес. Именно так меня называл судья.)

Рафаэль Мартос Санчес: Да, сеньор судья. Я добровольно ездил в Париж. Я сознательно позировал для фотографии, которая потом появилась на обложке диска, который я также записал, полностью отдавая себе отчет в том, что я делал.

Судья: Эта обложка, которую я Вам показываю, является ли она обложкой того диска? И признаете ли Вы, что человек, который на ней изображен, это Вы?

Рафаэль Мартос Санчес: Да, сеньор судья, это обложка того самого диска, с моим изображением.

Судья: Это Вы записали песни, составляющие этот диск?

Рафаэль Мартос Санчес: Да, сеньор судья. Это я записал песни, указанные на этом диске.

Судья: Это Вы подписали контракт с фирмой звукозаписи «Испавокс» такого-то числа такого-то месяца тысяча девятьсот такого-то года?

Рафаэль Мартос Санчес: Да, сеньор судья. Это я подписал.

Судья: И, несмотря на это, Вы подписали еще и другой контракт, вот этот?

Рафаэль Мартос Санчес: Да, это моя подпись.

Судья: И может ли суд узнать, почему Вы это сделали?

Рафаэль Мартос Санчес: Потому что тот человек, который сейчас меня обвиняет, мне неоднократно советовал сделать это, сеньор судья. (Лопес Ройо, словно в насмешку, выступал на процессе в качестве представителя обвинения.) Я плохо разбираюсь в законах, и довольно продолжительное время считал его своим советником и юридическим представителем. Я лишь строго следовал всем инструкциям этого человека, который сейчас меня обвиняет.

Вот таким было основное содержание моих свидетельских показаний.

Среди судейских началось бурное выяснение отношений, после чего судья попросил Дукассе и меня пройти в его кабинет.

Судья сказал мне, что я произвел на него великолепное впечатление (я тоже это заметил, хотя поначалу он не был ко мне расположен), что моя искренность показалась ему образцовой, и что он великолепно понимает, что в данном случае воспользовались моей молодостью и незнанием законов, чтобы втянуть меня в историю. Но при этом добавил, что, несмотря на все сказанное, я не выполнил одно из главных условий контракта, и хотя его симпатии были на моей стороне, закон был на стороне «Испавокса».

Итак, приговор был против нас, хотя судья оставил открытой возможность примирения между двумя сторонами и сказал, что если мы сможем договориться, он это признает.

Для начала «Испавокс» потребовал от меня 80 миллионов песет в качестве компенсации за нанесенный ущерб (80 млн. тогдашних песет, которых у меня, естественно, не было) и 15 лет эксклюзивного контракта, что для меня означало привязать себя к «Испавоксу» на всю оставшуюся жизнь, со всеми вытекающими последствиями.

Несмотря на это, я поехал в Буэнос-Айрес, где начал еще одну большую гастроль по Латинской Америке. Уже достаточно было сказано о том, как я путешествовал с этими предписаниями, лишающими меня права на выезд, которые дамокловым мечом висели над моей головой и карманом. С непременными огромными штрафами, которые я должен был платить, переезжая из одной страны в другую.

В один прекрасный день, находясь в Сантьяго де Чили, наедине с собой, я решил раз и навсегда покончить с этой проблемой. Но ни в чем не уступать, потому что уступать мне было не в чем.

Сперва меня обманули. Потом уже ошибся я.

Но за эту ошибку я платил сполна, ничего не получая взамен. Я не мог все время бросать деньги на ветер и не мог нормально работать, не имея студии звукозаписи. Вот так выглядела ситуация.

Требовалось какое-то решение, и я его принял.

И тогда пришло примирение, потому что я сумел этого добиться.


## Глава XXX. Примирение


Покидая Сантьяго де Чили, как, впрочем, и любую другую из стран, по которым пронесла меня моя американская гастроль того сезона, я, согласно постановлению о лишении меня права выезда, должен был каждый раз платить за пересечение границы. После того, как я уплатил служащим, ответственным за выполнение этих злополучных распоряжений, все предъявленные мне штрафы; после стольких огорчений, чувства вселенского одиночества и усталости от навалившихся проблем я, как уже говорил, находясь в Сантьяго де Чили, принял решение.

Я сказал себе: «Мы дошли до точки, Рафаэль».

Я остался без студии звукозаписи и практически без возможности вообще записываться. Отчаявшийся, в совершенно подавленном состоянии, я медленно, но неумолимо сползал на дно пропасти. Все было очень серьезно. И плохо. Очень плохо. Чувствуя, что нахожусь на грани своих возможностей, я решил идти ва-банк. Я пнул ногами это самое дно и стрелой вылетел оттуда на поверхность в поисках воздуха. Под первым же предлогом, какой пришел мне в голову, я отправил Пако Гордильо в Мадрид. Музыкантов послал жариться на солнышке в Рио де Жанейро. А сам улетел.

Но не в Мадрид.

В Лондон. Один. Без секретарши, без менеджера, представителя и музыкантов.

Только я и моя тень.

Я был абсолютно убежден в том, что добиться чего-либо можно было только при личной встрече с генеральным директором фирмы «Испавокс», Хосе Мануэлем Видалем Сапатером, в тот момент моим злейшим врагом.

У меня было большое преимущество. Я знал, что Хосе Мануэль питает ко мне большую симпатию и восхищается мной еще больше, чем прежде. Мне оставалось лишь решить, какой прием применить, чтобы шаг за шагом достичь своей цели во время встречи.

Я приехал в «Парк Лэйн» – отель всей моей жизни – совершенно один. Было примерно десять часов утра. Я не помнил, забронировал ли я номер из Сантьяго, тот самый, в котором всегда останавливался, приезжая выступать в «Talk of the Town», в котором закрывался, чтобы позаниматься английским с преподавательницей из Челси, и где провел много дней, записываясь на телевидении.

Как только я принял решение, что дела не могут больше идти так, как они уже долгое время шли, мне стало абсолютно ясно, чего я должен добиться. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что именно я должен делать. Я только не вполне еще представлял себе, как мне действовать и с чего начать.

Я сознавал, как важно было при решении этого вопроса действовать наверняка. Нельзя терять время на дискуссии и конфликты. Меня интересовало лишь мое мнение и ничье больше. С другой стороны, я был настолько уверен в принятом решении, так твердо знал, чего я должен добиваться, отбросив все разумные и неразумные сомнения, что мне не нужны были ничьи советы. То, что я задумал, я должен был провернуть сам. Поскольку в тот критический момент я доверял только себе.

Кроме того, я говорил уже в этих Воспоминаниях, что трудные решения принимаю всегда сам, и если ошибаюсь, то это моя ошибка. В ней некого больше винить, кроме себя самого. К тому же, находясь наедине с собой и оставаясь единственным, кто был в курсе дела, я также никому не давал повода себя обмануть.

В моих отношениях с «Испавоксом» накопилось столько отступничества, мелкого жульничества и больших обманов, что невозможно было доверять никому. Никому!

Ненавижу, когда меня обманывают.

Я очень правильный, и не выношу, когда моим доверием злоупотребляют.

Я считаю себя человеком прямым, честным, не виляющим, не лицемерным. Мне не нравится причинять людям вред. Намеренно причинять кому-то зло совсем не в моем характере. Возможно, я могу это сделать, но только нечаянно.

Поэтому я предпочитаю сам отвечать за свои поступки.

Но вернемся в Лондон.

Выйдя из такси, в котором приехал из аэропорта, я расплачивался с таксистом, а носильщик уже направлялся к двери отеля с моим багажом. И вдруг я почувствовал себя абсолютно уверенно. Один, с верой в себя и в свои силы. Мне было так хорошо. И так легко дышалось.

Лондон в то утро был таким, каким он мне всегда нравился. Весь окутанный в серый цвет. Не слишком темный и не слишком яркий. В мой серый цвет, дающий покой. С Гайд-парком напротив, двухэтажными автобусами красного цвета, который кажется серым, и серого, который кажется красным. Приветливый красный. Красный в гармонии с серым, который мне так нравится. Люблю его за умиротворение, которое он на меня навевает. Не могу объяснить почему.

– Good morning, mister Raphael. (Доброе утро, господин Рафаэль!)

– Good morning to you, too. (Взаимно.)

Служащий отеля, столько раз меня встречавший и провожавший, – очень приветливый и приятный человек. Необыкновенно приятный.

– Сеньор надолго к нам?

– Не знаю точно. Возможно, на два дня. Может, на три.

– Где Вы выступаете в этот раз?

– Я приехал не выступать. Это деловая поездка. Скажем... личная.

– Ofcourse! (Конечно!) Поэтому я нигде не видел объявлений о выступлениях сеньора. Но Вы приехали работать. Вы всегда работаете, мистер Рафаэль. Вы прилетели из Испании?

– Нет, я прилетел из Чили.

– Good Lord! (Боже всевышний!) Откуда?

– Из Сантьяго де Чили.

– Издалека...

– Ну, в общем, да. Издалека.

– Тот же номер, надеюсь.

– Кажется, я уже забронировал. Если это возможно, Вы же знаете, что я всегда останавливаюсь...

– Номер забронирован, мистер Рафаэль. Вот Ваш ключ. Счастливого пребывания среди нас.

– Я на это надеюсь! Вы даже не знаете как!

Я очень торопился. Я вдруг почувствовал, что очень торопился. И, торопясь, я добрался до своего номера. В спешке разобрал чемоданы. Поспешно открыл свой портативный проигрыватель, с которым никогда не расставался. Вернейший товарищ в поездках. Поставил диск. Я всегда это делаю, поселившись в гостиничный номер. Это немного позволяет мне почувствовать себя как дома. Как будто этим маленьким проигрывателем я убирал холодность комнаты, присущую отелям, какими бы привычными ни были номер или отель. Это какая-то причуда, как любая другая. Причуда путешественника. Возможно, в самом процессе извлечения проигрывателя из футляра и установки диска было что-то такое, что я всегда связываю со своим домом. Не знаю, как будто от этого веет уютом, и я чувствую себя более защищенным. Словно все это вдруг перестало быть Лондоном, и даже отель не был отелем, и кто-то из моей семьи в любой момент мог показаться в дверях.

Где бы я ни был, музыка всегда помогала мне создать домашнюю атмосферу.

Я достал свою записную книжку и нашел телефонный номер кабинета Видаля Сапатера. Прямой телефон, который у меня был с давних времен. Я позвонил оператору и попросил соединить меня.

У меня почти не было времени подумать. На самом деле удивительно, насколько быстро осуществлялась в то время телефонная связь между Лондоном и Мадридом. Не успел я толком продиктовать номер оператору, как уже услышал голос, показавшийся мне вначале незнакомым:

– Да? Я вас слушаю.

– Привет, Хосе Мануэль. Это я, Рафаэль.

Воцарилось молчание, которое, по крайней мере мне, показалось более долгим, чем нужно.

– Алло? Алло? Хосе Мануэль? Ты меня слышишь?

– Да, конечно. Вот так сюрприз! Я мог бы ожидать кого угодно, только не тебя. Где ты находишься?

– В Лондоне. Я только что прилетел из Чили. Я всю ночь летел оттуда, чтобы поговорить с тобой. Чтобы мы встретились.

На этот раз не было ни секунды сомнения. Ни десятой доли секунды молчания.

– Хорошо. Где и когда?

– Здесь. Сегодня же.

Теперь пауза продлилась несколько секунд. Немного. Но, по сравнению с предыдущей, она показалась мне длинной.

– Кошмар! Дай мне хоть посмотреть, какой у меня на данный момент расклад, чтобы вылететь к тебе. Подожди минуту.

Хосе Мануэлю понадобилось совсем немного времени на получение нужной информации. Если бы я не знал, что это абсолютно невозможно, я бы поклялся, что он ждал моего звонка, нашего свидания, и заранее подобрал наиболее подходящий своему графику рейс Мадрид–Лондон.

– Рафаэль?

– Да, Хосе Мануэль.

– Я выезжаю из Мадрида в четыре... так что, если не будет никаких задержек, ни чего-то непредвиденного, то смогу быть там уже в семь. Тебе подходит? Где мы увидимся?

– В гостинице «Парк Лэйн», напротив Гайд-парка.

– Я знаю это место. Отлично. Ты мог бы забронировать мне номер? Тогда я сэкономлю время на формальностях.

– Конечно, Хосе Мануэль. Я уже это сделал.

Я даже не помню, сказали ли мы друг другу «пока». Помню только, что понял это, когда уже повесил трубку. Я стоял спиной к окнам, выходящим в парк. Повернулся и пошел к одному из них. День и в самом деле стоял великолепно серый.

Когда приедет Хосе Мануэль, уже стемнеет, и оттенок света не будет иметь никакого значения. Мы сядем в кресла лицом к окнам, выходящим на Гайд-парк. Только парк уже не будет виден. Это хорошо.

Когда мы расположимся там, то напротив нас будет лишь свет, исходящий от уличных фонарей и от угла уже освещенного навеса над входом в отель. Возможно, будет туман. Если он будет очень густой, то не видно будет даже уличного освещения. Этот лондонский туман являлся частью декорации. Невозможно себе представить Лондон без тумана.

Я глубоко вздохнул.

Я знал, что все в моих руках, и вскоре можно будет проверить, чему меня научила жизнь, проведя через столько трудностей и сомнений.

Или столько раз заставляя принять решение.

И всегда самому.

В тот вечер, начиная примерно с семи часов, мне предстояло проверить, чего стоили и какой след оставили во мне все эти бесчисленные встречи и невстречи, эти поездки, радости и огорчения. Я должен был удостовериться в рентабельности прожитой жизни!

Пако Гордильо и Пако Бермудес в Мадриде. Мои музыканты, счастливые, как мне казалось, – в Рио. А я тут один сижу напротив окон с парком в глубине.

Время мне казалось вечным.

Я посмотрел на себя в зеркало. Я был худым. Даже слишком. Я решил надеть черный свитер и брюки того же цвета. Подумал: «Как странно. Я в черном». Я невольно улыбнулся про себя наивности этой мысли. А может, потому что, несмотря на ситуацию, я был спокоен, уверен и владел собой.

Я вернулся в гостиную. Сел, не переставая думать о том, что мне предстоит. Но при этом, как уже сказал, я сохранял спокойствие.

Темнело. Я включил свет. Высунулся из окна, и через некоторое время увидел Хосе Мануэля, выходящего из такси.

Настал момент истины, а я, как и прежде, чувствую себя расслабленно, спокойно. Решение давно уже принято, и чему суждено произойти – произойдет.

Неизбежно. Назад дороги нет, да я этого и не хочу. Разве что я почувствовал некоторое нетерпение, чтобы все как можно скорее закончилось. В должное время, но как можно раньше.

Я без труда избавляюсь от этого нетерпения. Все будет хорошо. У меня в этом нет ни малейшего сомнения.

Спокойствие, ну, спокойствие.

Все реакции под контролем. Уверенные движения. Твердые жесты, присущие сильным духом. Поэтому я, не торопясь, подхожу к телевизору и включаю его. На экране Бренда Ли поет в привычной для себя манере.

Я направляюсь к двери номера и открываю ее. Всегда по своему собственному сценарию, я оставляю ее немного приоткрытой. Достаточно для того, чтобы это было видно снаружи. И снова усаживаюсь напротив Бренды Ли.

Несмотря на приоткрытую дверь, я слышу стук. Стараясь говорить громче, чем поет Бренда Ли, и тщательно заботясь о том, чтобы мой тон был нейтральным, серым, как сам Лондон несколько часов назад, я говорю:

– Входи, входи. Я видел, как ты выходил из такси.

Через зеркало вижу, как Хосе Мануэль входит. Он выглядит несколько удивленным. Я даю ему сделать пару шагов, и в этот самый момент встаю, выключаю телевизор и иду ему навстречу.

Он идет, протягивая мне руку, но я, следуя своей привычке, подхожу и дважды целую его.

– Как поездка?

– Хорошо, хорошо. Нормально, спасибо.

– Хочешь выпить чего-нибудь?

– В данный момент нет. Возможно, позже, спасибо.

Я предлагаю ему сесть, и мы располагаемся там, напротив окон, через которые не просвечивает ничего, кроме света луны или отражения одной из уличных ламп, и неоновый отблеск навеса гостиницы. Как если бы Гайд-парк перенесли и заменили чем-то темным, без контуров. Первый раз я обращаю внимание на такую явную ерунду. Тем лучше. Значит, я еще более спокоен, чем предполагал.

Хосе Мануэль откашливается и делает первый шаг:

– Итак, я перед тобой.

– Да, вижу.

– Как доказательство моей доброй воли, я сел на первый же самолет в Лондон, и вот я здесь. Теперь ты должен объяснить мне причину этой встречи.

– Послушай, я хочу – мне необходимо – чтобы все уладилось. Такая ситуация не может больше продолжаться ни одного дня.

– Я вижу, у тебя добрые намерения и прекрасное расположение духа, но повторяю свой вопрос: от меня-то чего ты хочешь?

– Единственное, чего я хочу, – это одним росчерком пера покончить со всеми этими тяжбами. Я хочу, чтобы ты вернулся в Мадрид и с мастер-ленты, которую я сейчас тебе отдам, напечатал бы диск «Digan lo que digan», ставший причиной всего этого раздора, пустил бы его в продажу с должной рекламой и отозвал бы все эти висящие надо мной постановления, из-за которых я ниоткуда не могу выехать. Чтобы ты разместил во всех газетах объявления о дне моего возвращения в Мадрид после гастролей по Америке, и оказал бы мне хороший прием от «Испавокса». Чтобы все вернулось в нормальное русло, и не было бы больше ни обвинений, ни судов. Я ужасно устал от всего этого, Хосе Мануэль. Я хочу, чтобы ты понял, что если мы будем продолжать в том же духе, упорно пытаясь довести это дело до логического финала, оно будет стоить нам обоим многих миллионов. Тем не менее я хочу, чтобы было абсолютно ясно: как бы я ни устал, но если ты хочешь довести эту историю до конца, если хочешь, чтобы мы продолжали, – ну что ж, продолжим.

– Нет, Рафаэль. Я, как и ты, думаю, что мы не должны продолжать.

– Тогда?

– Хорошо. Ты просишь от меня ряд уступок. Тогда мой вопрос: что ты мне предлагаешь взамен?

– Ничего.

Хосе Мануэль не изменился в лице. Выдержал паузу в несколько секунд, показавшуюся мне очень долгой, или просто привел в порядок свои мысли. Потом воскликнул с раздражением и сарказмом:

– Это как?

– Как слышал. Ничего. Ровным счетом ничего. Если ты сделаешь то, что я прошу, – отзовешь все дела и иски, выпустишь диск, о котором я тебе сказал, и сделаешь все остальное, то я, закончив мои концерты и выполнив все обязательства перед Америкой, проверив по возвращении в Испанию выполнение моих условий, поговорю с тобой о новом контракте. Вот тебе мое слово. Только оно. А мое слово – это много, ты знаешь.

– Но, Рафаэль, ты отдаешь себе отчет, что если я приму твое предложение, я увезу из Лондона кучу обязательств в обмен на твое слово поговорить о новом контракте в случае, если его условия тебя устроят? Это чересчур, тебе не кажется?

– Только так, Хосе Мануэль. Вот такие дела. Или так... или никак.

Может показаться, что я сыграл слишком круто, да так оно и было, но это единственный способ побеждать. То, что я требовал и предлагал, было единственно возможным выходом из ситуации, в которой ни одна из сторон ничего не выгадывала. В этом я был полностью убежден.

С другой стороны, я всегда считал Хосе Мануэля умным человеком. Доверял его уму и здравомыслию. «Испавокс» как его детище – тому свидетельство. Лично я был убежден в том, что когда его не будет, эта фирма рухнет, и с моей стороны это не было слишком смелой догадкой.

После некоторого молчания, которое, без сомнения, имело два разных измерения для него и для меня, Хосе Мануэль протянул мне свою правую руку и твердо сказал:

– Хорошо, Рафаэль. Я доверяю тебе и твоему слову.

Я, пожав протянутую мне руку, ответил:

– Думаю, это правильный путь. Путь взаимного доверия.

Затем, словно сбросив с себя тяжкий и надоевший груз – ух, мы все же сделали это! – мы заговорили о множестве разных не имевших большого значения вещей, в общем, о пустяках. Законили тем, что пошли в кино. Надо же! Я даже помню название фильма, который мы посмотрели: «Теорема»[31].

С этого дня я стал испытывать большую симпатию и привязанность к этому человеку, который до того момента только и делал, что повсюду вчинял мне иски. Правда, он защищал свою фирму, свой дом, это было его обязанностью. Так же и я защищал свой. Он думал, что правда была на его стороне. Я же твердо верил в то, что если и ошибся в чем-то, то это было следствием моей возможной поспешности и того, что я слушался своего тогдашнего адвоката. Но при этом, справедливости ради, я всегда старался никого не ранить и не навредить. Возможно, я воспользовался плохим советом, но я имел мужество и честность признать это и пойти наперекор. И поскольку я хотел во что бы то ни стало покончить с этой неприятнейшей историей, мы встретились с этим человеком на нейтральной территории и оказались способны прийти к соглашению, основанному на священном понятии данного слова. Слово, данное мной и данное мне, весит больше тысяч подписанных контрактов. И Хосе Мануэль это понял.

Когда на следующий день он возвращался в Мадрид, а я в Америку, чтобы возобновить мои гастроли, мы простились с абсолютной уверенностью в том, что оба сумеем дойти до конца, чтобы выполнить наши договоренности. Думаю, что никогда мне не была так ясна святая природа слова, данного между двумя честными людьми.

Война была окончена.


## Глава XXXI. Альфредо Тосильдо. Мои друзья. Моя заветная мечта: собственный цирк


Мои друзья всегда были очень важной частью моей жизни. Но сейчас я не буду приводить здесь их список, поскольку многие имена уже упоминались по разным поводам, а другие еще появятся. Знаю по опыту, что всякий раз, когда ты собираешься перечислить всех, то обязательно кого-нибудь забудешь. Поэтому не хочу никого обидеть, упустив чье-то имя. Так что – никаких списков. Есть просто друзья.

Особенно один, чье отсутствие ничем не возместить.

Начну с того, кто сохранился лишь в моей памяти. Но даже мертвый (иногда обстоятельства бывают так несправедливы), Альфредо Тосильдо продолжает оставаться «звездой» среди моих друзей.

Очень тяжело говорить о тех, кого с нами нет. Но только не в этом случае. Для меня, его супруги Лучи, моей жены и всех, кто его знал, его отсутствие выглядит так, словно он уехал и однажды вернется... Вот такая манера мечтать.

По правде говоря, моя первая встреча с Тосильдо не предвещала ничего хорошего.

Объясню почему.

Во времена съемок моих первых фильмов я был уже юношей, но в некоторых отношениях продолжал оставаться слегка инфантильным. Поскольку чувствовал себя еще довольно неуверенно в мире кино (вот же дрянное место!). Тут самая мелкая сошка ходит с таким видом, будто всё про всё знает. Поначалу мне стоило большого труда распознать, кто действительно знает хоть что-нибудь, а кто просто самовлюбленное трепло.

Справедливости ради надо сказать, что этому я очень быстро научился.

Ничто не заставляет меня так нервничать перед камерой, как наблюдающий за съемкой моих эпизодов незнакомый мне человек (потому что он мне не представлен, или по любой другой причине) – будь то просто зевака или «контролер». На площадке только те, кто задействован в съемках. И никаких посторонних.

Одним из тех, кого я счел «посторонним», оказался Альфредо Тосильдо, очень скоро ставший одним из лучших подарков, преподнесенных мне жизнью. С момента нашего знакомства и до самой его смерти он являлся важнейшей опорой всей моей карьеры. Мне бы очень хотелось подыскать нужные слова, чтобы описать, каким человеком был Альфредо, но думаю, что это бесполезно. Есть настолько умные, талантливые, трудолюбивые, мягкие люди...

Он был моим настоящим, большим другом.

Он любил меня, восхищался мной и очень уважал. Обладая огромным опытом, он давал мне мудрые советы по поводу моей кинематографической карьеры. С другой стороны, у него была феноменальная интуиция. Если бы вы попросили киношников, промоутеров или журналистов того времени сказать о нем хотя бы пару слов, то самое малое, что вы бы услышали, – что он был замечательным человеком.

Он был промоутером Марисоль, Сары Монтьель и многих, многих других. Когда мы встретились, Тосильдо работал с кинопродюсером Бенито Перохо. Он был его правой рукой. Он создал свою колонку, Тосильдоскоп, отличавшуюся журналистским изяществом и остроумием стиля, очень модную в то время (хотя иногда в ней пописывали не столько талантливые, сколько острые на язык журналисты).

Альфредо был настоящей звездой журналистики. Но первая наша с ним встреча вышла не просто встречей, скорее она походила на столкновение двух мчащихся на полном ходу поездов.

Лучи, ставшая теперь его вдовой, входила в узкий круг моих друзей. Но с нами общалась только она. Повторяю, что с Альфредо на протяжении довольно долгого времени мы и видеть друг друга не могли. Зато когда все эти сучки и задоринки сгладились, он присоединился к нашей группе с громадным энтузиазмом.

Присоединился также и к моей конторе. Занимался рекламой, промоутерством, прессой и всем, что касалось моих концертов. Он ходил со мной на премьеры моих фильмов. И даже был со мной в одном из турне по России. С тех пор, как его не стало, мне приходится всем заниматься самому: афиши, обложки, пресс-релизы, в общем, тысяча разных дел, поскольку никому я так не доверяю, как доверял ему. И никогда уже больше не будет таких позитивных, продуктивных и креативных рабочих отношений, какие были у тандема Тосильдо-Рафаэль. Никогда я не забуду и обоих моих Пако и Маноло Алехандро, – они и Альфредо, Альфредо и они приложили немало усилий, чтобы я стал тем, кто сегодня рассказывает вам эти мемуары.

Без всех этих людей мы бы не были сейчас здесь.

Меня Альфредо затронул до глубины души. Он, вместе с Лучи и их дочерью Кристиной (которая, конечно же, прошла кинопробы, чтобы проверить, не сможет ли она стать моей партнершей) – чрезвычайно душевные люди, они были частью моей семьи – как в мои холостяцкие времена, так и после нашей свадьбы с Наталией.

Альфредо был чрезвычайно дерзким. От одного его взгляда люди замирали по стойке «смирно», ему уже не надо было и рта раскрывать. Он никогда и ни перед кем не пасовал. Я уже говорил, что он был больше чем правой рукой Бенито Перохо и разгуливал по студиям и съемочным площадкам, словно все это было его собственностью. Мне не нравилось такая надменность. Еще бы, такому нахалу как я! Поэтому однажды, подойдя к режиссеру фильма Марио Камусу, я заявил: «Если этот господин пробудет здесь еще хоть одну минуту, разглядывая меня так бесцеремонно, как будто что-то из себя представляет, я не стану сниматься. Он меня нервирует». Миротворец Марио объяснил мне, что это «правая рука» сопродюсера фильма, Перохо, и занимается он здесь выполнением своих прямых обязанностей – следит за соблюдением интересов своего шефа. «Если он не уйдет, я прекращаю работу». Как же я заблуждался! «Если не уйдет он, уйду я». Думаю, что Марио или кто-то еще передал это Альфредо. Тот, как я узнал позднее, сказал, что находится там, где ему по штату положено находиться, и точка. Будучи умным человеком, минут через десять он ушел со съемочной площадки. Со временем я сам буду просить его присутствовать на съемках, поскольку начну слепо доверять ему и его мнению. После окончания дубля я смотрел сначала на него, а вовсе не на режиссера, чтобы понять, хорошо ли получилось. Альфредо отлично разбирался в кино.

Он не смог быть на моей свадьбе, потому что у него были тяжелейшие проблемы с сердцем. Перед этим у него случился инфаркт, и, разумеется, врачи категорически запретили ему всякие поездки, особенно на самолете. Они задали ему весьма лаконичный вопрос: «Вы будете волноваться?» Он искренне ответил: «Да. Я буду волноваться. И очень». – «Тогда не ездите». Таким было решение кардиологов. К счастью, через год он стал крестным отцом моего старшего сына Хакобо.

Мы с друзьями являли собой компанию очень веселых и беззаботных людей. Мы вечно смеялись по любому поводу. Оглядываясь в прошлое, я слышу там один лишь смех. Смех нормальных людей, умеющих веселиться, не мешая окружающим. Это было время, когда я говорил: «Завтра я лечу в Нью-Йорк. Кто со мной?» – и летели все. Или почти все. Мы ездили посмотреть Элвиса Пресли на премьере одного из его сезонов в международном шоу в Лас-Вегасе, и Барбару Стрейзанд. Летали в Лондон для того, чтобы сходить в театр, летали в Афины и на Родос... Боже, какие это были времена!

Настал момент мне подыскать квартиру в Мадриде, чтобы жить так, как мне хочется. Я делал это не спеша, чтобы никого не обидеть, и чтобы мое глубоко личное решение не было понято превратно. Почти каждый день я стал обедать и ужинать с друзьями вне родительского дома. Мы ходили смотреть художественные и документальные фильмы – и умудрялись проспать все, от первой до последней минуты. Мы были удивительной компанией, в которую входили Альфредо с Лучи, Кармен Пахео, Леон Ревуэльта, Пепито Эскрива (иногда), Начо Артиме, Хайме Аспиликуэта, Хуана Биарнес и многие другие.

Я учился более трезво оценивать, сколько времени следует посвящать работе и сколько досугу, но теория – это одно, а практика – совсем-совсем другое. А жизнь артиста состоит больше из жертв, чем из чего-либо еще. А моя мама родила меня артистом.

И все же то были хорошие времена. Я был парнем, который, не имея практически ничего, получил почти все, и эта перемена опьяняла мои чувства, и в особенности здравый смысл.

Иногда я летал в Лондон и заходил к мистеру Фишу, в очень известный и самый большой в городе магазин рубашек. Я заходил и спрашивал: «Это джерси из кашемира... какие есть цвета?» И мне приносили все. «А эти рубашки – сколько у вас расцветок?» И мне тоже приносили все. Сейчас я вспоминаю об этом, и меня разбирает смех, но, по правде сказать, я действительно тратил деньги на всякую ерунду, швыряя ими направо и налево, а мой сейф, вместо того, чтобы пополняться, с каждым днем все пустел. С другой стороны, это было естественно. Я был очень молод, и моя жизнь повторяла классическую историю про мальчика, который родился бедным как церковная мышь, никогда у него ничего не было, – и вдруг он обрел рог изобилия или что-то в этом роде. И теперь как безумный проматывает свои деньги.

Однажды мы побили все рекорды: поужинали в Нью-Йорке, позавтракали в Лондоне, прошвырнулись за покупками по Пикадилли, а закончили наш вояж в Париже поздним ужином в Бато-Муш. И все это в течение двадцати четырех часов...

Еще из моей разгульной жизни: я с Пепе Эскрива был в Лас-Вегасе, где выиграл в рулетку, и это действительно стало настоящим событием, поскольку за всю свою жизнь я играл всего три раза и все три раза выиграл. Я позвонил в свой мадридский офис, чтобы забронировали билеты на самолет для всей моей компании. Потом я позвонил Кармен и сказал: «Присоединяйся к остальным. Я жду вас в Афинах. Билеты получите в агентстве авиакомпании "Иберия"». Кажется, это было одно из последних наших приключений. В то время мы были легки на подъем и переполнены жаждой жизни. Никогда бы не подумал, что люди могут так смеяться.

Когда в моей жизни появилась Наталия, все с ней очень сдружились.

Моя холостяцкая квартира служила нам жилищем первые три года после свадьбы. В окрестностях Мадрида мы купили участок земли и начали возводить свой дом. Мне обещали, что он будет закончен и готов к заселению через девять месяцев, но, как это всегда бывает, они опоздали на самую малость – всего на три года.

Когда родилась Алехандра, мы все еще жили на улице Мария де Молина, так что нам пришлось расширяться. К счастью, нам удалось купить соседнюю квартиру и объединить ее с нашей.

Когда моим первым двум детям исполнилось два и три года, я смог осуществить мечту всей своей жизни: стать хозяином собственного цирка. Мануэль еще не скоро должен был появиться на свет. Но я и не ждал его. Что, собственно, представлял собой этот мой цирк, – мой великий цирк? Все очень просто: путешествия с женой, моими детьми, Пакой (няней, которая ухаживала за детьми), с музыкантами и артистами... Цирковой Караван, как я его называл.

Для меня это было самое счастливое время моей жизни, думаю, что и для Наталии тоже.

Я очень хорошо понимал, что путешествия «всей труппой» станут основой для наших будущих отношений с детьми. Да и для меня самого. Это было абсолютное счастье! О, эти наши приезды в любой отель, где бы он ни находился. Лос-Анджелес, Новый Орлеан, Буэнос-Айрес, Мехико, Каракас... настоящий цирк. Но цирк, от которого тянуло не слоновьей мочой, а пеленками моих детей. Затем начиналась церемония обустройства номера. Наша комната, посередине просторная гостиная, а с другой стороны – Пака с детьми. После чего устанавливался режим дня, чтобы я мог заниматься своей работой единственным приемлемым для меня образом. Чтобы все шло нормально, первым делом устанавливали распорядок. Моя работа вынуждала меня ложиться очень поздно. И утром я, естественно, просыпался не с петухами. К этому времени Наталия уже собирала всю «труппу», и они уходили куда-нибудь, в зависимости от того, где мы находились, – на пляж, на осмотр достопримечательностей, просто поиграть, чтобы я мог отдохнуть в полной тишине и спокойствии, так чтоб рядом со мной и муха не прожужжала, и я вышел бы на вечерний концерт в хорошей форме. Возвращались они к обеду, но сначала поднимались пожелать своему папе «доброго утра», хотя был уже ранний вечер. Я, их папа, к тому времени был уже на ногах, успевал привести себя в порядок и прийти в доброе расположение духа, и мы все вместе спускались пообедать в гостиничном ресторане.

Когда родился Мануэль, он тоже присоединился к «труппе». Его первые гастроли начались в Пуэрто-Вальарта, потом были Акапулько, Каракас и даже – ишь ты! – Соединенные Штаты Америки. В Нью-Йорке Алехандра высунулась из окна нашего номера в отеле Сан-Мориц, выходящего на Центральный парк, посмотрела на озеро и сказала: «Папа, какой Мансанарес[32] красивый!»

К сожалению, этот период не мог длиться вечно. Дети росли, и их ожидала школа. Прощай, цирк. Теперь во время моих отлучек им приходилось оставаться в Мадриде. Но они были в надежных руках Висенте и Пилар, которые нянчились с ними двадцать с лишним лет.

Мои дети были и являются детьми (хотя они уже не дети), повидавшими все и не по одному разу. Они многократно объехали весь мир. Но самое прекрасное то, что с течением времени ничто не изменилось, и шестеренки нашей компании сегодня работают все так же слажено, будто новенькие.


## Глава XXXII. Кино по-прежнему у меня в долгу


Прежде, чем начать рассказ о моем кинематографическом опыте, я должен сделать одно утверждение, которое, возможно, прозвучит слишком категорично, – но, тем не менее, это так. Я глубоко убежден, что еще не открыт ни кино, ни для кино.

Я признаю, что фильмы с моим участием получились весьма достойными. Эти фильмы, удивительным образом выдержавшие испытание временем, продолжают идти не только на испанском телевидении, но и во многих других странах.

Постоянно путешествуя по миру, я довольно часто вижу себя и слышу свой голос по телевидению Соединенных Штатов Америки, Мексики или Аргентины и даже в русском дубляже (в последний раз это был фильм «Пусть говорят» чуть меньше года назад, который я увидел по телевизору в гостиничном номере в Москве).

Как и здесь, в Испании, показы моих фильмов на телевидении достаточно обычное дело.

В этом смысле я вполне счастлив своими достижениями в кино.

Кинематограф обозначил очень важную эпоху в моей профессиональной жизни. Поэтому я чувствую себя в долгу перед ним. Но, как говорится, это обоюдный долг. Я благодарен кино за влияние, оказанное на меня как музыкального артиста, однако, положа руку на сердце, считаю, что оно еще не предоставило мне случая проявить себя актером, которого я в себе ношу.

Для меня в этом вопросе все ясно. Однако, чтобы избежать неверного толкования моего столь категоричного утверждения, мне, возможно, стоит дать некоторые пояснения.

Фильмы, в которых я снялся до сегодняшнего дня, были сверхкассовыми, с замечательными, на мой взгляд, персонажами. Но всегда я выступал в них в качестве певца.

Речь шла о том, чтобы использовать феномен Рафаэля в кино; в этом нет, разумеется, абсолютно ничего незаконного. Что касается коммерческой стороны вопроса, то со мной обошлись должным образом. И у меня нет оснований жаловаться по этому поводу. Совсем наоборот. Я стал для кинематографа неплохим проектом. И это очень хорошо. Я не только не раскаиваюсь в этом, а чувствую себя вполне удовлетворенным. Но кино – это все-таки не только бизнес. Кино для артиста является средством художественного самовыражения; именно это я и имею в виду, когда говорю, что кино в долгу передо мной.

В кино нашлось место лишь тончайшему поверхностному слою того актера, который живет во мне. Поэтому я все еще жду. Жду с надеждой, никогда не отчаиваясь.

Постараюсь сказать точнее – хотя очень сложно словами выразить интуитивные ощущения, чувства, не говоря уже о предчувствиях, а мои намерения очень далеки от того, чтобы хоть на йоту умалить важность тех фильмов, в которых я имел честь сниматься. Кроме всего прочего, вопрос ведь не в том, чтобы умалить, а в том, чтобы прибавить.

У меня были прекрасные режиссеры, они сняли прекрасные фильмы... Но все это были очень простые истории, на незамысловатые и даже тривиальные темы. Поскольку этого требовал формат такого рода кино.

Все в этих фильмах подчинено моим песням. Они задумывались почти – и без всяких «почти» – исключительно для моей артистической раскрутки певца, исполнителя песен, которые кинематограф помогал бы распространить. По большому счету, кино – это средство рекламы дисков. За успехом моих фильмов всегда были естественные амбиции достижения первых мест в хит-парадах.

Таким образом, как мне видится, мои фильмы всегда были ценны не сами по себе, а лишь как средство расширения рынка грамзаписи ради роста числа покупателей моих дисков.

Сюжеты и сценарии моих фильмов служили созданию идеальных условий для того, чтобы песни, которые я пою, получали наибольший рейтинг. А он, в свою очередь, способствовал успехам продаж.

Это настолько очевидно во всяком бизнесе, что мне почти стыдно об этом говорить.

Однако молчанию я предпочитаю откровенность, чтобы избежать риска быть неверно понятым в том, что для меня имеет важное значение.

Кино приводило меня в такие места, куда я со всей вероятностью в жизни бы сам не попал, в места, даже названия которых я не смогу запомнить. И это просто чудесно. А для артиста, которого я ношу в себе, со склонностью забираться как можно дальше, это просто бесценный опыт.

Тем не менее, моя главная встреча с кинематографом, мое окончательное становление как киноактера еще впереди. Я надеюсь. Поскольку знаю, что это случится.

В конце концов...

Касательно моих первых шагов в кино существует множество анекдотических историй.

Начну свой рассказ о моих приключениях в кинематографе с проблем, которые поначалу возникали у меня главным образом по поводу моей фотогеничности и вокруг нее. С конфликтов (по крайней мере, в тот момент мне это виделось именно так), фотогеничен я все-таки или нет.

С высоты сегодняшнего дня это скорее похоже на комедию, нежели на драму, на анекдот, чем на реальный конфликт.

Такая одержимость фотогеничностью коренилась в самом начале моей телевизионной карьеры. В немалой степени потому, что тогда телекамера и я еще не полюбили друг друга так, как любим уже много, много лет.

Все началось, когда меня пригласили закрывать телевизионную программу, которая называлась «Gran Parada» (Большая пауза).

Когда я увидел себя на экране, то чуть не хлопнулся в обморок. Там был даже не «некто», а «нечто» безобразное. Совершенно мне не знакомое, неэстетичное, словом – отвратительное для всех, кто не был лишен зрения. Настоящий ночной кошмар.

Но еще большим кошмаром было слышать от тех, кто полагал себя моими друзьями, уверения в том, что этим «нечто» был я.

Ничего более уродливого я в своей жизни не видел. Существо с густыми, сросшимися бровями и с челкой, превратившейся в странное темное пятно, начинающееся от середины бровей, словно это «нечто», – кроме того что было безобразным, – еще и носило берет. И вот «это» было мной! Таково было безжалостное утверждение большинства присутствующих.

Помню, как Пакита Рико – думаю, увидев меня на мониторе во время репетиции, – сказала со своим очаровательным акцентом:

– Ты позволишь мне кое-что сделать с твоими волосами...

Я с ужасом прервал ее:

– О чем ты, женщина?! Что еще ты хочешь сделать с моими волосами?

Я всегда испытывал ужас, когда с моими волосами пытались что-то сделать. Но Рико, зная толк в съемках, поскольку собаку съела на производстве фильмов, продолжала, словно меня не слыша:

– Камера – мое оружие. Знаешь, что с ней происходит?

Несмотря на раздражение, я все-таки решил ее послушать, чтобы понять, что же происходит с камерой:

– Нет. Понятия не имею, что там может происходить с камерой. Расскажи.

– Камера видит все очень по-своему. Так что тебе нужно подстричь челку. Так, примерно наполовину. А то у тебя слишком много волос.

От слов Пакиты я буквально задохнулся.

Стало быть, в стране, переполненной лысыми, готовыми все отдать за то, чтобы восстановить шевелюру, мне выпало несчастье иметь «слишком много волос».

Мир перевернулся. То, что в реальной жизни является Божьей благодатью, для меня посредством камеры превратилось в какое-то проклятье. Я выглядел, как заправский бандит. Ну, или почти так...

Рико продолжала развивать свою теорию о моей челке, но я уже твердил свое «нет», и никого не желал слушать. И, конечно же, не дал ничего сделать с моими волосами. Еще чего не хватало!

Это была моя большая ошибка. Громадная ошибка с моей стороны.

Поскольку – скажу по секрету – я ведь действительно был похож на парня со сросшимися бровями и с беретом на голове.

Я сказал (скорее, даже закричал, ибо реакция была очень бурной): «Нет, этого не будет! Я в таком виде не выйду! Одно дело не быть Адонисом, и совсем другое... вот это! Если я получаюсь таким, если вот так выгляжу на экране, то выключай все и пошли отсюда... Так дело не пойдет. Это никуда не годится».

Вопрос был не в красоте, я просто выглядел неэстетично. Нe подберу слов, чтобы это описать. Скажу больше: даже мне самому стоило большого труда узнать себя в индивидууме, который смотрел на нас с экрана.

Сейчас все это вызывает у меня смех, но тогда... Мне просто хотелось умереть.

Таково было мое первое столкновение с фотогеничностью.

Были и другие. Нет смысла их перечислять.

Словом, фотогеничность становилась моей большой трагедией при каждом походе на телевидение.

К счастью, со временем, буквально через пару месяцев, мое лицо изменилось. Не знаю почему, но изменилось. К лучшему. Прежде всего, я научился правильно стоять перед камерой, чего не умел раньше. Я узнал, что у каждого есть свои выгодные и невыгодные ракурсы съемки... и даже такие, про которые лучше не говорить.

На самом деле, это все трюки, которые совершенствуются с возрастом. И хотя в вопросах фотогеничности чудес не бывает, но постепенно ты заставляешь камеру себя полюбить.

Фотогеничность прогрессирует со временем и с опытом. Так что если не впадать в панику, то рано или поздно вы останетесь вполне довольны своим изображением на мониторе или на экране.

Сразу же после Бенидорма, когда я появился на первых страницах обложек изданий «Ночь и день» и «Крупный план», с кинорежиссером Антонио дель Амо было договорено сделать со мной несколько проб на камеру, чтобы посмотреть, как ваш скромный слуга выйдет на видео. Дель Амо вместо традиционной пробы решил придумать для меня небольшую роль в фильме, который начинал снимать с одной андалузской девушкой по имени Малени Кастро, сыгравшей уже в нескольких фильмах.

Итак, Антонио дель Амо ввел меня в первый эпизод фильма поющим – а почему бы и нет? – песню «Те voy a contar mi vida» которую мне пришлось исполнять – о чудо фонограммы и седьмого из искусств![33] – подыгрывая себе на аккордеоне. После эпизода с песней мой киногерой в течение 2-3 минут пообщался с одним из главных героев фильма, которого играл Хосе Бодало.

Разумеется, что в первый же день моего с ним знакомства я рассказал ему о том, сколько времени провел в очередях, чтобы только увидеть его на сцене вместе с Тиной Гаско. Поскольку Пепе был исключительно добрым и сердечным человеком, мы вскоре с ним поладили. Он очень хорошо отнесся ко мне во время моего пробного дебюта, так что очень скоро мы стали близкими друзьями и оставались ими вплоть до его преждевременной и несправедливой смерти. Каким великим актером был этот Бодало!

В конечном счете, я появился в фильме Дель Амо «Сёстры-близнецы», вместе с уже упомянутой Малени Кастро, Майтой Бласко и Линой Лиегрос. Этот фильм не имеет ничего общего с кинодуэтом Пили и Мили.

В Испании этому фильму не суждено было иметь большого успеха и, конечно же, мое имя стояло в самых нижних строках титров. Да я и не мог хорошо сняться, поскольку был еще не очень в теме. Но... ты как всегда права, Рафаэла, мамочка моя! Прошло много времени – и вот некие беспринципные люди купили фильм, чтобы воспользоваться моим чрезвычайным успехом во всей Америке, для аферы, над которой можно было бы и посмеяться, если бы это не было подлостью. Конечно же, мне не доставляет ни малейшего удовольствия использование всуе моего имени, тем более, если это делается для обмана публики, благодаря которой я стал тем, кем стал. Фильм вышел одновременно в нескольких странах Латинской Америки с рекламными анонсами «Рафаэль в "Сестрах-близнецах", в фильме такого-то о том-то и том-то».

Люди заполнили залы, и действительно: начинался фильм, и я на три с лишним минуты выходил с аккордеоном и пел «Те voy a contar mi vida». Потом еще около двух – в мини-эпизоде с Хосе Бодало, и все. Затем Рафаэль исчезал из этой несчастной ленты, и его вновь слышали за кадром уже на финальных титрах.

Понятно, что такие вещи радости не вызывали.

Люди, заплатившие за то, чтобы увидеть меня, ругались и топали ногами, не видя Рафаэля больше на экране. И лишь самым проворным и настойчивым удавалось вернуть свои деньги за билет. Таким образом, я стал для всего латиноамериканского мира главным героем-призраком «Сестер-близнецов». И в довершение всего, не получил ни гроша за участие в этом фильме.

Довольно часто те, кто меня интервьюирует, считают, что моим первым фильмом была лента «Когда тебя нет». И я со смехом поправляю: «Нет, это не так. Моим первым фильмом был "Сёстры-близнецы"», – и рассказываю им то, чем только что поделился с вами.


Моя встреча с кино произошла, как это случалось и случается в моей жизни, – хотя, надеюсь, чем дальше, тем меньше, – благодаря моей дерзости. Все началось с выходки, которую потом мне, как всегда, пришлось заглаживать. На этот раз мы оба дали маху. Сначала Пако Гордильо, а затем и я.

Когда я был в Севилье, в театре Сан Фернандо, как раз в самый разгар моего «Голодного турне», за кулисы проскользнули два сеньора, и Пако, неизвестно почему, их выгнал. К счастью для нас, тем же вечером он узнал, кто были эти двое, и на следующий вечер пропустил их.

Одним из них был кинопродюсер Леонардо Мартин.

У нас уже были предложения сниматься в фильмах с Бенито Перохо, но все оставалось на бумаге, на стадии взаимной переписки.

А в тот день в Севилье мне впервые сделали такое предложение лично.

Первое, что сказал мне Леонардо Мартин, едва войдя в гримерку:

– Вам не хотелось бы сняться в кино?

Я, как всегда, в своей манере, ответил:

– По правде говоря, не могу сказать, чтобы уж совсем не хотелось...

Хотя в тот момент я просто мечтал именно сняться в кино!

Постоянные парадоксы моей жизни. Умирая от желания сняться в кино, я, ничтоже сумняшеся, несу самому Леонардо Мартину подобный вздор!

Естественно, что после вчерашнего выдворения, ведущую роль в котором сыграл Пако, и моим якобы пренебрежением, продемонстрированным на следующий день, они ушли восвояси; на том бы все и закончилось.

Я не знаю, должен ли я сейчас быть откровенным, но мне очень не нравится тотчас же показывать свою заинтересованность в чем-либо. Что же до выражения чувств, то здесь я еще более щепетилен. Почти ничто не может заставить меня выдать свой восторг по поводу чего-либо или кого-либо.

К счастью, позже, в Мадриде мы смогли наладить наши отношения и пригласили их во «Флорида Парк» на концерт, чтобы дать им возможность посмотреть и послушать меня. Там начались наши контакты. У Леонардо Мартина было хорошее чутье на кинематографические открытия, и он захотел увидеть меня на экране. При условии, разумеется, что продюсером фильма станет он сам. Казалось, запахло сделкой. И если так, то настало время образумиться.

Но шли дни, а фильм так или иначе не снимался. По правде говоря, меня все еще не покидали неразрешенные сомнения насчет моей фотогеничности. Неуверенность вызывала во мне некоторые колебания, мешающие ринуться в кинематографическое приключение. Этим сомнениям было суждено окончательно развеяться благодаря стараниям Луиса Лусия и замечательной гримерши Кармен Мартин.

Луис Лусия начал свою режиссерскую карьеру с фильма, которым Ана Белен дебютировала в кино. Вместе с ней снимался известный ветеран кино Фернандо Рей. Фильм назывался «Сампо и я».

Леонардо Мартин, как я уже сказал, не спешил приступать к делу. И Луис Лусия решил воспользоваться паузой в съемках фильма «Сампо и я» и сделать со мной черно-белую пробу с песней «Tu conciencia».

К моему удивлению и радости, я выглядел на экране лучше всех, по крайней мере, так мне показалось. Изменения были очень впечатляющими, и я, по правде говоря, до сих пор не знаю, как это случилось.

После разрешения проблемы моей фотогеничности пришло, наконец, время мне встретиться с кино.

Эта встреча оказалась чрезвычайно успешной и взаимно полезной. С некоторыми уже упомянутыми оговорками, касающимися использования меня в качестве актера.

Фильм «Cuando tú no estás» (Когда тебя нет), режиссером которого был Марио Камус, стал первым фильмом, в котором я сыграл главную роль. Он помог знакомству с моими песнями, одна из которых дала название фильму. Такие песни как «Yo soy aquél», «Desde aquel dia», «Mi regalo», «Estuve enamorado» во многом благодаря кино облетели весь мир. Эти песни продавались на дисках миллионными тиражами и сыграли решающую роль в моей карьере. Фильм «Cuando tu no estas» стал окном, через которое я мог заглянуть в любой уголок Америки без необходимости присутствовать там лично, причем повсюду я мог быть одновременно. Способность к почти что повсеместности и вездесущности – два бесспорных и бесценных достоинства кино.

Фильм «Cuando tú no estás» стал очень важной вехой в моей жизни, и не только потому, что он был первым, в котором я сыграл главную роль, но и потому, что дал мне возможность встречи с прекрасными людьми, у которых я многому научился.

Наряду со мной в фильме снимались Мария Хосе Алфонсо и Маргарет Петерс, красивейшая англичанка, которая тоже делала тогда свои первые шаги в кино. Но быстро закончила, оставив кино ради карьеры модели, очень популярной сейчас, а тогда этот вид бизнеса еще не получил такого распространения.

От Марио Камуса я, конечно же, тоже многому научился, хотя я думаю, – а если б это было не так, я бы этого не говорил, – что он бы мог распорядиться мною с большей пользой. Конечно, это только мое личное мнение.

Я считаю, что мне повезло работать с таким режиссером как Марио (одним из величайших наших мастеров). Речь идет лишь о моей личной неудовлетворенности.

Конечно же, всегда можно сделать больше и лучше. И именно поэтому я всегда недоволен тем, что делаю. Всегда. И именно поэтому я не устаю повторять, что кино все еще не открыло меня. Не предоставило возможность сыграть большую драматическую или комическую роль, которая не ограничивалась бы почти исключительно песнями, и я в ней мог бы сделать больше, нежели просто их исполнять. Однако хочу еще раз подчеркнуть, что это был достойнейший фильм, созданный с четким намерением уйти от модного тогда пресловутого кино с участием вундеркиндов, кино, вся зрелищность которого строилась на том, что дети в юном возрасте ведут себя – и чаще всего поют, – как взрослые.

В некоторых случаях складывалось впечатление, что они уже и были взрослыми, только сантиметров на тридцать пониже. Или детьми, но с замашками взрослых людей.

Американское кино, как всегда, уже давно навязывало эту моду своими Ширли Темпл, Микки Руни, Джеком Купером или, в другой категории, Джуди Гарленд в фильме «Маг серпа», которая, будучи очень одаренной, была уже далеко не ребенком.

Если бы Моцарту суждено было родиться в наш век кино, ему пришлось бы сниматься с пяти лет, и он никогда не стал бы Моцартом.

В связи с чем история музыки понесла бы непоправимую утрату.

Пепа Флорес не стала собой, пока ей не удалось пережить Марисоль. Впору было даже усомниться, что ей когда-нибудь удастся все-таки преодолеть навязанный ей образ. Можно сказать, что и перед Пепой кино тоже в долгу. Быть может, поэтому я так ее люблю.

Однако моя история это нечто другое. Потому что я никогда не был вундеркиндом. Хотя у меня не возникало никаких сомнений насчет того, сниматься ли мне в кино, поскольку, будучи еще почти ребенком, я уже был достаточно известным певцом. С детским лицом, babyface, которое всегда так притягивало кинематограф. И со своей улыбкой, так понравившейся Эдди Барклаю, которая покорила сначала продюсеров, а затем и публику.

Я не умею лгать. И даже себе самому. И то, что я утверждаю далее – для меня яснее и чище слезы младенца.

Существенной побудительной причиной всех фильмов с моим участием были мои песни. Поэтому я и говорю, что кино в большом долгу передо мной. Как минимум, оно должно мне дать возможность попробовать себя в роли актера.

Мне необходимо, чтобы публика признала во мне актера.

То, что я певец, я уже в достаточной степени доказал.


Уже при съемках моего первого фильма я многому научился. И это было захватывающе интересно. Я узнал массу новых вещей. Конечно же, я знал тогда еще очень мало. Мне посчастливилось работать и общаться с людьми, обладающими необыкновенными человеческими качествами. Именно тогда я познакомился с той, которая на долгое время станет моим секретарем и лучшей в жизни подругой. Это Кармен Пахео.

Уже при первой встрече с кино я интуитивно почувствовал, что в этой профессии самое важное – знать, чего не следует делать.

Знать, что нужно делать, – это отдельно. А вот знать, чего не следует делать никогда, – этому надо научиться.

Кинокамера – очень коварная штука. Ее безжалостность просто невероятна. Она не умеет лгать, а то, что она показывает, порою выглядит как насмешка.

Ты спокойно снимаешься в эпизоде и идешь спать, ощущая себя достойным голливудского Оскара. А на следующее утро ты видишь отснятый материал (так киношники называют первый показ свежепроявленной пленки) и чувствуешь себя совершенно отвратительно. Ни Оскара, ни... Ой, мамочка! Верный способ превратиться в посмешище!

Мне бы не хотелось обойти молчанием одну историю, случившуюся во время съемок моего первого фильма, которая мне, по крайней мере, кажется очень забавной.

Невероятно, насколько близко к сердцу я принял с первого же дня свою работу в кино! Учитывая мой способ жить, иначе и быть не могло. Однако для моих товарищей такое рвение было несколько шокирующим. Если съемка начиналась в восемь, то я был в студии или на натуре уже в пять часов утра. На три часа раньше запланированного я был уже на месте! Каждый день именно я открывал двери студии.

Еще одна константа моей жизни: мне выпало открыть многие двери. Открывать все больше и больше дверей. Во всех странах, в которых мне довелось побывать, мне говорили: «Ты открыл дври Аргентины», «Ты открыл двери Мексики», «Ты открыл двери США», «Ты открыл двери Японии и Австралии» и так далее, и тому подобное. Так что, с тех самых пор, как я начал выезжать за границу, у меня развился комплекс швейцара отеля «Ритц»... Достаточно сказать, что сам я уже ощущаю себя настоящим швейцаром.

Впрочем, помимо того, что я открывал двери многих стран, я открывал еще и двери киностудий. В этом нет ничего удивительного, потому что почти с самого начала своей карьеры я всегда приходил в театр за три часа до концерта, а то и раньше.

Как только я вступаю на сцену, со мной происходит своеобразная метаморфоза, приводящая меня в состояние концентрации, позволяя мне освободиться от всего, что не связано с выступлением. Обычно мне готовят стул или кресло-качалку в стиле Кеннеди, которые я ставлю посреди сцены лицом к залу. Я обозреваю все, что меня окружает: карнизы, софиты, кулисы, кресла, пространство зала, все то, что через несколько часов начнет воплощаться в единое целое – сольный концерт, повторяющийся изо дня в день, но всякий раз по-другому, со своей единой и неповторимой сутью.

Я слушаю тишину. На мой взгляд, очень важно научиться слушать тишину, услышать ее.

Я проникаюсь ситуацией и освобождаюсь от всего, что не имеет отношения к Рафаэлю-артисту.

Если вечером я выступаю, то уже с полудня, после обеда ни с кем не говорю. Я лишь думаю о моей предстоящей встрече с публикой. А на сцене, с того самого мига, как я занимаю свой стул или кресло, расположенное в центре оголенной вселенной, какой выглядит пока еще пустой театр, я ощущаю себя в часовне. Отрешенный. Поглощенный мыслями о том, что буду делать. Сосредоточенный на том, что предстоит.

Пока суфлер или кто-то еще не подойдет ко мне и не скажет: «Рафаэль, пора запускать зрителей. Мы закрываем занавес».

Я молча ухожу в свою гримерную и оттуда слушаю ропот публики, входящей в зал и занимающей свои места.

Чтобы не забыть, я должен пояснить, что никогда не репетирую перед концертом. Или, по крайней мере, не репетирую в буквальном смысле этого слова. Да, я повторяю песни, напевая только мелодию, без слов. Только мелодию – «ла», «ла», «ла»... Беру все высокие ноты, чтобы согреть горло, но всегда без слов.

И это вовсе не причуда. Это мой способ не утомлять себя словами, чтобы они оставались свежими, новыми, пока не наступит момент их исполнения уже на публике.

Такая манера не требует от меня заучивания текста песен наизусть перед тем, как их записывать. Во время записи слова мне кладут на пюпитр, и я их читаю. Так они у меня звучат более естественно и непринужденно, поскольку я произношу их впервые, и это запечатлевается на всю жизнь и даже дольше.

Для меня сиюминутное проживание песни насыщено большей правдой. И эта правда, переживаемая мною, передается публике. Потом уже я, естественно, заучиваю слова песен наизусть, чтобы петь их на своих концертах. Возможно, именно где-то здесь кроется одна из причин или ключ моего успеха.

Но это уже другая тема.

Я говорил, что подобно тому, как я прихожу в театр задолго до начала выступления, точно так же с самого первого дня я приходил и на съемки.

Я всегда приходил в студию так рано, что к полудню мне приходилось снова бриться – из-за моей густой щетины, которая к тому времени уже успевала отрасти.

В первый день съемок моего первого фильма я приехал в павильоны студии «Рома» в пять тридцать утра.

В коридорах не было ни души.

Едва войдя, я, как послушный, очень профессиональный мальчик, профессиональный до неприличия, направился прямо к доске с графиком съемок. Я играл роль юноши по имени Рафаэль. Думаю, что это совпадение было не случайным и сделано специально, чтобы облегчить мне реплики. Это же был мой первый фильм, так что по сути и по форме я был новичком. Все это происходило до того, как в моем имени появилось «ph».

Короче говоря, сознательно или неосознанно, я остановился у доски, на которой был прикреплен почасовый график съемок для каждого исполнителя. К своему удивлению, изумлению и глухому гневу, я понял, что мне, единственному главному герою фильма, из девяноста съемочных дней выделили восемьдесят четыре, а какой-то Долли – все девяносто! То есть, какая-то незнакомая мне Долли, о существовании которой никто мне даже не упоминал, имела съемок на шесть дней больше моего. На целых шесть дней больше, чем главный герой!

Я, словно мотоцикл, завелся с пол-оборота. Но сдержался. Я был абсолютным невеждой в вопросах киноиндустрии и ко всему относился очень серьезно, принимая все близко к сердцу.

Ворча, я ушел в свою гримерную. Поскольку было еще очень рано, у меня оставалось достаточно времени, чтобы дать своей ярости разгуляться вовсю.

Учитывая мой юный возраст, главная роль в кино – по вполне понятным причинам – имела для меня очень большое значение. На тот момент, пожалуй, важнейшее. И тут какая-то Долли испортила мне весь праздник.

Наконец стали собираться коллеги. Далекие, естественно, от моего бурного гнева, они поприветствовали меня со снисходительностью и заботой, с которыми ветераны принимают новичков этой профессии. (В сущности, намного более благородной, чем о ней думают.)

Пришла гример Кармен Мартин, воевать с моим лицом. Затем Кармен Пахео, чтобы повторить диалоги предстоящего съемочного дня. Я молчал словно рыба. Разве что цедил сквозь зубы «Доброе утро». И ни слова больше. Немой. Внешне. Но внутри голос моего гнева постепенно переходил в оглушительный крик.

Затем пришел Марио Камус. Обаятельный, внимательный и любезный. Несомненно, озабоченный моим нервозным состоянием перед дебютом.

Вместе с другими продюсерами пришел и Леонардо Мартин.

Все собрались, чтобы поддержать и воодушевить меня в мой первый съемочный день.

Меня убеждали не нервничать. Каждый, как мог, предлагал свои услуги, желая меня подбодрить: «Положись на меня, парень; все будет отлично, вот увидишь, как все хорошо пройдет!»

Я оставался очень серьезным. Чрезвычайно серьезным. Естественно, чем более серьезным они меня видели, тем больше беспокоились и уделяли мне внимания. От этой лести и радушия я все больше и больше распалялся.

Пока наконец, уже не в силах сдерживаться, вдруг резко не спросил:

– Слушай, Кармен, кто такая эта Долли?

– Кто-кто? – Мой вопрос, и особенно тон, которым он был задан, привели мою прекрасную Кармен в замешательство. Бедняга, она, конечно же, не понимала меня.

А я продолжал настаивать:

– Ну, ты же видела эту доску с расписанием, внизу?

– Ясное дело, видела. И что из того? – Она удивленно смотрела на меня, совершенно не понимая, чего я от нее хочу.

Думаю, что она списала мой вопрос на естественное нервозное состояние дебютанта. Повисла тишина, вызванная оцепенением Кармен и моим нетерпеливым ожиданием ответа. Наконец, не сдержавшись, я во весь голос обрушил на мою святую и терпеливую Кармен все свое отчаяние:

– А тебя разве не удивляет, что у какой-то там Долли больше съемочных дней, чем у меня – исполнителя главной роли?! Замечательно!!! Тебе что, это не кажется странным?!

Кармен, преисполненная доброй воли, по-прежнему ничего не понимая, но беря на себя ответственность за мое состояние, не проронив ни слова, спустилась посмотреть на доску объявлений. Чтобы выяснить тайну этой загадочной Долли. Если бы Кармен задумалась над этим хоть на мгновение, ей не пришлось бы никуда идти. Но кому может прийти в голову подобная глупость?

Прошло несколько минут, и я не понимал, почему Кармен так долго не возвращается. Не заметить того, что касалось Долли, было невозможно. По крайней мере, мне же это сразу бросилось в глаза!

По прошествии некоторого времени Кармен вернулась, красная, как помидор, от смеха, который буквально рвал ее на части и был слышен во всех закоулках киностудии «Рома». Она не могла произнести ни слова. Всякий раз, когда она пыталась вымолвить хоть словечко, новый взрыв неудержимого хохота не давал ей это сделать. После чего мой праведный гнев бурно перетек в истерику.

Конечно же, Долли, как давно уже успели догадаться мои дорогие читатели, звался самый обыкновенный подъемный кран, который используют при киносъемках.

Откуда мне, новичку, было знать, что кран назвали именем американской девчонки? Для начала, я даже представить себе не мог, на кой черт кран вообще был нужен на съемочной площадке.

Придя, наконец, в себя, Кармен постаралась смягчить ситуацию и все мне объяснила. Я же в свою очередь, как это часто со мной бывает, сменив гнев на милость, буквально взорвался хохотом, смеясь над самим собой.

По окончании съемок первого фильма я присутствовал на его премьерах, проходящих почти по всей Испании. Я объездил практически всю страну вдоль и поперек, включая изумительные Канарские острова. Излишне говорить, насколько все это было для меня новым. Разнообразные места, ожидание на улицах перед началом фильма. Публика, если не новая, то иная в своих проявлениях, отличная от той, которую я привык видеть в театре.

В Мадриде премьера состоялась во Дворце Музыки. Там я сидел в ложе вместе с моей матерью. Это был впечатляющий вечер.

Стёкла холла, выходившего на Гран Виа, рассыпались на мелкие кусочки под напором пришедших в кинотеатр людей. И когда кто-то со смехом рассказал мне об этом, как о свидетельстве восторга публики, я на него рассердился. Рассердился, потому что испугался. Повторяю, мне всегда очень страшно, когда происходят подобные вещи.

По прошествии нескольких лет я предпочел больше не ходить на премьеры. Я ужасно нервничал и сгорал от стыда. Я знал, что люди подсматривают за мной, чтобы увидеть, не грызу ли я ногти и сижу ли спокойно в кресле. Это – одни... Другие же, любители посплетничать, следили за каждым моим жестом. Все шпионили за мной в полумраке зала.

Одним глазом они смотрели на экран, а другим на меня, чтобы убедиться, что я – это действительно я.

Когда речь идет о концертах, у меня, естественно, нет выбора, идти или нет, – а иначе кто же будет петь? Кино – другое дело. Там нет необходимости моего присутствия в зале. И я предпочитаю не присутствовать.


Сценарий второго фильма «Al ponerse el sol» («На закате солнца») мне прочитал его автор Антонио Гала в офисе на Гран Виа. Во время чтения сценария, наряду со многими людьми, которых сейчас уже и не вспомнить, присутствовал Марио Камус, вновь ставший режиссером фильма, и Серена Вергано, которая должна была быть моей партнершей. Там же я познакомился с Линой Марией Ное, которая стала впоследствии моей большой подругой; она уже тогда была превосходной актрисой.

Техническая команда осталась практически та же, что и при съемках первого фильма. И, конечно же, среди них была моя прекрасная Кармен Пахео (которая, кстати, много лет спустя стала крестной матерью моего сына Мануэля, крещенного в Мексике).

Во время съемок этого второго фильма случилось то, что чуть не стало одним из худших происшествий за время моей работы к кино, и если бы не Кармен, это могло бы стоить мне жизни.

Я играл диалог на крупном плане, а Кармен давала мне указания, – естественно, вне камеры, присев у моих ног. Только благодаря этому обстоятельству я могу сейчас писать эту книгу. Потому что в какой-то момент, глянув вниз, я увидел ужас, отраженный в глазах моей доброй Кармен, уставивçшейся в этот момент вверх, мимо меня, на что-то, что очевидно падало на нас сверху. Мгновенно, в какие-то доли секунды, я инстинктивно пригнул голову, и «двухтысячник» – огромный фонарь, называемый так на профессиональном жаргоне за свои две тысячи ватт мощности, – пролетел настолько близко, что оцарапал меня. Если бы я не наклонился, увидев ужас в глазах Кармен, то мои мемуары закончились бы, так и не начавшись.

При одной только мысли об этом у меня волосы дыбом встают. Вот так – ни мемуаров, ни вообще ничего. Прямиком в Институт патанатомии Форенсе.

Это надо было видеть!

Если бы он упал прямо на меня, то от меня не осталось бы мокрого места. Мне пришлось сделать паузу, но вскоре я уже вернулся на площадку, готовый возобновить съемки.

Такого рода несчастные случаи могут произойти как на съемках, так и при любых других обстоятельствах. По правде говоря, со мной происходило множество различных «несчастных случаев на работе», некоторые могли закончиться плачевно, но, к счастью для меня, все обошлось. По крайней мере, я здесь, и могу вам об этом рассказывать.

Насколько я помню, в Университете Анауак в Мехико моя нога попала в щель, которая была в сцене, я упал, повредил носовую перегородку и потерял сознание. Когда я очнулся, то был похож на страшилище. В связи с чем мне пришлось на целый месяц отменить съемки телесериала, в котором я участвовал. Много лет спустя в Барселоне в день моего дебюта в театре «Аполо» меня ударило током. Я чудом остался жив. Хоть я и продолжил петь, но для реабилитации мне понадобился целый месяц. Последний случай произошел в Венесуэле, два месяца назад. Из-за плохого освещения я упал с лестницы, ведущей со сцены в зрительный зал, сломав запястье правой руки. Меня срочно прооперировали, затем еще раз. В течение семи недель я пел с закрепляющей поврежденную руку металлической конструкцией, которую мне сняли буквально вчера.

Во втором моем фильме прозвучали песни «No tiene importancia» и «Al ponerse el sol». Но, главное, – «Hablemos del amor», одна из моих лучших и любимых песен. Все они появились на свет благодаря вдохновению Мануэля Алехандро.

Второй фильм снимали тоже под руководством Леонардо Мартина, но на сей раз с помощью Бенито Перохо, ввиду того, что бюджет фильма был куда более высоким.

Третьим моим достижением стал фильм «Digan lo que digan» (Пусть говорят), который получил наибольшее признание публики на международном уровне – и едва не поломал всю мою карьеру. (О проблемах, связанных с песнями из этого фильма, я очень подробно рассказал в главе, посвященной тяжбе с «Испавоксом».)

Фильм снимался частично в Аргентине, продюсерами были Бенито Перохо и Мигель Тудела.

Моими партнерами по фильму «Digan lo que digan» были снова Серена Вергано и замечательный аргентинский актер Игнасио Кирос. По сценарию он был моим старшим братом. С Игнасио я создал, на мой взгляд, один из лучших киноэпизодов за всю мою карьеру. За исключением, конечно, той самой главной роли, которая еще впереди и которая у меня обязательно будет. Эпизод рассказывает о встрече двух братьев на причале порта в Буэнос-Айресе. Вроде ничего особенного, но в этой сцене мы с Игнасио сыграли на пять с плюсом. Всякий раз, прокручивая ее в памяти, я все больше утверждаюсь в этом мнении, и тут ровно столько тщеславия, сколько и должно быть.


## Глава XXXIII. «Пусть говорят»


Когда мы приехали в Аргентину, было решено, – и, на мой взгляд, оказалось ошибкой, – чтобы я жил в окрестностях Буэнос-Айреса, на вилле «Оливос», где находилась частная резиденция президента.

Поскольку это очаровательное и очень спокойное место располагалось довольно далеко от съемочной площадки, то для того, чтобы приезжать пораньше (а вы уже знаете о моей привычке появляться на работе первым, идет ли речь о кино, телевидении или театре), у меня почти не оставалось времени для сна. Моя проклятая пунктуальность поднимала меня с кровати, не давая времени осознать, что я в ней был. Затем ежедневная пытка автострадой.

На этой роскошной вилле со мной жила одна пожилая семейная пара. Трудолюбивые, милые, заботливые люди, они всегда были очень внимательны к моим желаниям и, одновременно, очень щепетильны относительно моей личной жизни. За это я всегда им буду благодарен.

Но я безумно скучал по своему кругу общения.

У меня возникало чувство, будто я выпал из жизни, из моей жизни, и это меня очень угнетало.

Я мало что помню о тех днях, хотя одна сцена врезалась мне в память.

Вдруг оказалось, что моя партнерша по фильму Серена Вергано подстригла волосы «а ля гарсон», что совершенно разрушило образ персонажа, создаваемый продюсерами.

Когда что-нибудь противоречит планам кинопродюсеров, или случается что-то непредвиденное, они имеют полное право выражать свое недовольство. А прическа Вергано ну совершенно не вписывалась в их замыслы!

У нас было выездное совещание по этому поводу в «Оливосе».

Марио Камус тоже был не согласен с прической Серены, а она категорически отказывалась сниматься в парике.

Я в течение многих часов заступался за мою подругу Серену. Но в какой-то момент я подумал, что даже мои благие намерения не смогут сдвинуть нас с мертвой точки.

Некоторым моим читателям это может показаться неправдой, но в мире кино одна совершенно незначительная деталь может спровоцировать настоящую трагедию.

А между тем, посреди всех этих воплей: «Как ты могла так подстричься!» и «Я ни за что не надену парик!», пришла прекрасная новость о том, что в Испании с беспрецедентным успехом на экраны вышел фильм «На закате солнца». С успехом, который, помимо всего прочего, весьма благотворно сказался на кассовых сборах. Но, несмотря на захлестнувшие нас эйфорию и радость, прическа Вергано оставалась прической Вергано, а вконец разъяренные Камус и продюсеры продолжали настаивать на своем. В общем, каждый псих со своей программой. Разговор зашел в тупик. Пo правде сказать, на экране мы с Сереной действительно были похожи на двух мальчишек. С совершенно одинаковыми стрижками. И понятно, что по сценарию так не должно было быть. Уже почти на рассвете нам удалось убедить Вергано надеть парик.

Я же говорил: я за то, чтобы для начала всегда говорить «нет». А на то, чтобы сказать «да», время еще найдется.

За исключением тех случаев, когда нужно сказать «нет» и стоять на своем. Когда я этого не делаю, то провалы для меня – как утешение в трауре. Мне, например, не нравится, когда вместо меня работает дублер. Считаю, что никто не должен делать что-либо за меня. Я унаследовал эту черту характера от своей матери, которая следовала ей неукоснительно. Если предполагается, что это я, значит, и делать все тоже должен я. Только так и никак иначе. Так что, если бы меня спросили, ездил ли я верхом, я бы совершенно четко ответил: «Конечно, с самого детства».

Вот такие вот тщеславие и наглость! То же самое, если бы меня спросили, умею ли я плавать. «Как я могу не уметь делать такой пустяк!»

Хорошо, предположим, не умею. Но даже под пыткой я бы в этом не сознался. Несмотря на то, что всем известно, что я всегда говорю «нет».

Я скорее захлебнусь, чем признаюсь в неспособности держаться на воде. Будь то в море, реке или бассейне.

Уже на съемках третьего фильма с моим участием продюсеры осознали степень моей неразумности и освободили меня от всех сколь-нибудь опасных трюков. Поэтому, хотя меня буквально разрывало от негодования, но в эпизодах, где надо было садиться на лошадь, меня всегда подменял профессионал. Меня это ужасно выводило из себя!

Именно этот фильм совершенно определенно продемонстрировал, насколько кассовым артистом я был. «Пусть говорят» принес кучу денег.

Эта лента, породившая цепь событий, которые едва не привели меня к необратимому краху, по иронии судьбы, стала невероятно успешной с экономической точки зрения.

В фильме «Пусть говорят» прозвучали такие песни как «Mi gran noche» (Моя великая ночь), автором которой был мой замечательный друг Сальваторе Адамо, «Cierro mis ojos» (Закрываю глаза) – одна из великих песен Мануэля Алехандро, и песня, разделившая мою карьеру на до и после: «Tema de amor» (Тема любви). Слова этой песни написал не кто иной, как Рафаэль де Леон, он положил их на музыку старинного музыкального пассажа, известного под названием «Анонимный романс» из фильма «Запрещенные игры». Тот фильм стал в свое время очень популярным, и музыкальную тему постигла та же участь. Превращенная в песню, она и по сей день остается одним из главных моих хитов.

О «Теме любви» можно сказать – и, пожалуй, с большим правом, чем о какой-либо другой, – что это самая выдающаяся из всех моих песен.

Полагаю, что этот фильм, как с коммерческой, так и с профессиональной точки зрения, стал гигантским шагом вперед.

Его кассовый успех позволил сделать бюджет моего четвертого фильма просто роскошным. С привлечением иностранного капитала. Причем американского. А еще точнее – киностудии «Коламбия Пикчерс». По тем временам это было невероятной удачей.

Тогда я еще не осознавал, какой подарок судьба преподнесла мне с этой работой. Два зайца одним выстрелом. Самая престижная международная дистрибьюторская компания и встреча с неординарным человеком, живейшим из живых, очень интересным, с безграничным и заразительным энтузиазмом ко всем и ко всему на свете: Висенте Эскрива.

Я называл его «Радость сада», как говорят в Валенсии о человеке, сеющем вокруг себя радость и оптимизм.

Вскоре после «Пусть говорят» меня купили; вечная тема купли-продажи – неизбежный аспект в жизни любого артиста. Следствием этой кинематографической трансакции явился «Сорванец». Висенте сделал сценарий, соответствующий моим подлинным возможностям. Я бы даже сказал – потребности их выражения. Здесь мне не нужно было быть меланхоличным парнем. Радость вмиг прогнала все печали. Наконец-то я мог вдоволь смеяться! Не умаляю заслуг моего предыдущего режиссера, но в том, что касается меня как актера и человека, Эскрива попытался – и это ему удалось – раскрыть меня шире и намного лучше.

«Сорванец» снимался в моей любимой Мексике.

А точнее, в Акапулько.

Это, вне всякого сомнения, лучший из всех моих фильмов. По крайней мере, для меня это так.

«Сорванец» снимался с привлечением больших средств. Это была работа, на которую денег не жалели.

С другой стороны, учитывая важность, которую имеют для фильма возможности его широкого распространения, «Коламбия Пикчерс» могла продвигать его по всему миру, и это участие американской киноиндустрии стало важнейшим шагом вперед.

В Америке «Сорванец» стал для меня посвящением в рыцари.

Кроме того, в этом фильме я спел такие песни Мануэля Алехандро, как «Ave Maria» (Аве Мария), «En Acapulco» (В Акапулько) и «Sera mejor» (Будет лучше), ставшие настоящим бумом в мире грамзаписи.

Я разделил афиши с Ширли Джонс, получившей Оскар Голливудской Академии за фильм «Огонь и слово».

Съемки этого фильма, проходившие не только в Акапулько, но и в Нью-Йорке, сопровождались множеством приключений, одно забавнее другого.

Забегая вперед, расскажу про один курьезный и одновременно трогательный случай, главной героиней которого стала моя мать, продемонстрировав в очередной раз неординарность своей натуры и чувство ответственности, обязывающее во что бы то ни стало исполнить то, что ты должен, – качество, которое, полагаю, я отчасти унаследовал.

Для тех, кто не помнит или не слышал, о чем этот фильм, коротко скажу, что речь идет об истории любви между американкой, приехавшей провести отпуск в Акапулько, и молодым мексиканцем, в которого она влюбляется.

Американку играла Ширли Джонс, а парня из Акапулько – ваш покорный слуга. Один из эпизодов снимался в Нью-Йорке на сто каком-то этаже башни Эмпайр Стейт Билдинг, на смотровой площадке, откуда в ясные дни можно увидеть штат Нью-Джерси.

На случай, если еще не сказал: я привез свою мать на американскую землю, и она была со мной те несколько месяцев, пока снимался фильм. Мы были в Нью-Йорке, и она, вместе со всей съемочной группой, поднялась на последний этаж этого архизнаменитого небоскреба. Ей очень нравилось следить за съемочным процессом – вот чего мне никогда не понять, поскольку нет ничего скучнее съемок, особенно если наблюдать за ними со стороны.

Как только мы добрались до самого верха, продюсер, удостоверившись, что высота произвела на мою мать должное впечатление, не нашел ничего лучше, чем довольно «дьявольским» способом подшутить над ней, доставив ей тем самым несколько тяжелых минут, результатом чего стали слезы и обморок бедняжки.

Грегорио Валенштайн – так звали этого злого шутника – недолго думая сказал моей матери: «Вы, наверное, знаете, Рафита, что в одном из эпизодов ваш сын должен броситься отсюда в бездну». Моя мать, как известно, имела весьма нелестное мнение о людях искусства, – но считала, что Грегорио Валенштайн являлся исключением, лишь подтверждающим правило. И все потому, что Грегорио, по ее мнению, был человеком воспитанным и утонченным, который подарил ей пару великолепных шуб.

И сколько бы я ни твердил подруге своих дней, что все эти наряды появляются на деньги, которые Грегорио недоплачивает мне за роль в фильме, моя мать всегда настаивала на том, что Валенштайн единственный достойный человек во всем этом балагане.

Весомый повод для того, чтобы бедная женщина безоговорочно поверила, что я должен был броситься с Эмпайр Стейт Билдинг. «По сценарию, – добавил проклятый Грегорио. – А разве ваш сын ничего не сказал Вам, Рафита?» Моя мать, охваченная ужасом, тоненьким голоском ответила: «Нет, нет, он ничего мне не сказал...» Она сказала это с полным отчаянием, но в то же время очень решительно, поскольку ее чувство ответственности заставляло принять подобное безрассудство как жестокую необходимость.

Делать нечего, считала она, раз уж это является частью моих профессиональных обязанностей!

Однако в своей подлости Грегорио пошел еще дальше и добавил: «Но вы ни о чем не беспокойтесь, Рафита, мы дадим вашему сыну на всякий случай парашют».

Надо было видеть, как исстрадалась моя бедная мать! Смиренная, но расстроенная и подавленная донельзя.

Вдруг – понятия не имея о шутке – я вижу свою мать с огромными слезами на глазах, иду к ней, спрашиваю, что произошло... и моя добрая мама начинает подбадривать меня: «Ничего, сынок, ты делай то, что должен делать. Твоя работа это главное... Раз уж ты должен прыгать, значит, прыгай».

Я закатил Грегорио скандал, поскольку в тот ужасный момент мне было совершенно не смешно видеть свою мать в слезах. Вы не можете себе представить, чего мне стоило утешить эту необыкновенную женщину, ставящую профессиональный долг превыше всего.

Со свойственной ей честностью и добросовестностью она искренне считала: «Раз мой сын должен сделать это, значит, пусть делает. И пусть все будет, как того желает Бог».

Эта шутка еще больше утвердила ее в скверном мнении о людях этой профессии. И все же, вопреки собственным переживаниям из-за выходки Валенштайна, она до конца своей жизни продолжала думать и говорить, что господин Валенштайн – настоящий джентльмен, и не допускала мысли, что люди этой категории могут быть причастны к такого рода шуткам.

Ведь именно он ей подарил эти великолепные шубы. Она так и не поверила в то, что они были куплены за деньги, вычтенные из моих гонораров. А я уже и не пытался ее переубедить.


Фильм «Сорванец» открыл для меня новую манеру исполнения в кино – не лучшую и не худшую, а другую, более близкую моему пониманию вещей, по сравнению с первыми тремя моими фильмами. С Висенте Эскрива я почувствовал себя более комфортно.

Возможно, потому, что он умел давать мне больше свободы.

Он выпустил на волю мое естественное жизнелюбие. Все это я говорю, безусловно, со своей личной точки зрения и, вполне вероятно, не безошибочной.

В работе с Висенте Эскрива я получил возможность выхода – и всегда с запасом – бьющей через край жизненной силы, являющейся частью моей исполнительской манеры, чего мне очень не хватало в моих первых фильмах.

Я могу быть кем угодно, но только не кем-то затянутым в корсет. Мне либо дайте свободно дышать, либо – до свидания. Просто это уже не я. С Эскрива я ощущал себя самим собой. И это не имеет никакого отношения к таланту. Это относится ко мне. Хорошо это или плохо.

В фильмах «Ангел» с Хосе Сакристаном и «Не прощаясь», в котором я играл вместе с очень юной и очень красивой Лесли Энн-Даун, он тоже был моим режиссером.

Понемногу я учился ремеслу кинематографии. Ремеслу более сложному, нежели кажется на первый взгляд. Ремеслу, которое, даже с точки зрения актера, не имеет ничего общего со сценическим или эстрадным искусством, на котором основаны концерты.

Это совершенно иные техники и знания, совершенно разные способы и манеры исполнения, часто даже противоположные. То, что подходит для сцены, может не соответствовать канонам кинематографии. И наоборот. Любой фильм не имеет ничего общего с сольным концертом. На концертах вживую не существует никаких посредников между артистом и зрителем. С другой стороны, хотя это кажется парадоксальным, кино обладает свойством необратимости, которого лишено живое выступление. Как только заканчивается монтаж фильма, копии выходят на экраны – все, поезд ушел. Уже ничего нельзя изменить. Все, что хранится на пленке, произойдет еще не один раз. Назад пути нет. И то, что тебе не нравится, будет повторяться бесконечно. Как наказание. Или как награда, если это то, что тебя восхищает.

На концерте, если песня не пошла, как тебе бы хотелось, ты можешь остановиться и начать все сначала. Я это делал, делаю и впредь буду делать. Мне даже нравится это делать. Дойти до какой-то точки в песне и решить: «Сегодня что-то не получается, хотя пою как всегда. Сегодня нужно спеть как-то по-другому и все мое естество этого требует, да и публика, кажется, этого хочет; кто его знает, может быть, просто мне так нравится».

Я всегда говорил, что на сцене, исполняешь ли ты песню или играешь в спектакле, никогда ничего повторить нельзя. Исполнение песни всякий раз уникально. Даже если ты посвятишь этому всю свою жизнь, никогда ты не сможешь в точности все повторить, даже на следующем выступлении – то, что ты делаешь вживую. Это невозможно.

Даже профессионалы, которые, казалось бы, всегда делают одно и то же, не способны этого сделать.

Время течет, и все изменяется. И даже если пространство осталось тем же, оно все равно изменяется и становится другим: свет, расположение, жест, все оказывается неповторимым во времени и в пространстве, – все, что артист делает вживую.

В кино – не так.

В кино ты можешь повторять что-либо столько раз, сколько тебе захочется, или сколько тебе покажется необходимым; но когда это уже зафиксировано на пленке, то всё – ищи ветра в поле. Как бы ни был тебе ненавистен какой-нибудь эпизод, ты уже не в силах его изменить. Так и будешь ненавидеть его вечно.

Точно так же в кино можно манипулировать пространством, что никак не применимо к живым выступлениям.

В кино есть трюки, спецэффекты, дублеры, которые мне очень не нравятся (даже если я и признаю их необходимость), бесконечные возможности объектива, линзы, ракурсы, целая батарея камер, используемых сегодня для съемок одного эпизода. Все то, что потом переработает, отберет режиссер и смонтирует на монтажном столе.

Это всегда нужно иметь в виду. Совокупность всего этого и являет собой профессию, которой я овладевал благодаря замечательным товарищам по работе, с которыми меня свело кино.

Все это, по моему мнению, не только объясняет две очень разные стороны моей артистической жизни, но и возвращает нас к тому, с чего я начал главы моих воспоминаний, посвященные кинематографу. Вывод, который можно было бы сформулировать всего лишь одной фразой, настолько же скупой, сколь и категоричной: мой уровень сценического артиста и «артистичности», достигнутой на моих сольных концертах, даже отдаленно не соотносится с тем, что кинематограф сумел из меня сделать.

Или с тем, что я сумел сделать в кино.

(На мой взгляд, к правде ближе скорее первое, чем второе. И я умираю от желания это доказать.)


А сейчас о злополучном опыте под названием «Rafael en Raphael» («Рафаэль-человек внутри Рафаэля-артиста»).

Я – по счастью, как мы увидим далее, – вместе с Антонио Исаси Исасменди являлся сопродюсером этого фильма. Идея была создать документальный фильм обо мне: репетиции, путешествия, выступления, моя семья... в общем, моя жизнь в те семидесятые годы. Исаси записал вживую несколько моих концертов. Я долгое время выступал во Дворце Музыки и по его просьбе вынужден был продлить выступления. Вы уже знаете, как мне тяжело сказать «да», особенно когда отказ сам собою напрашивается. Но я был сопродюсером и, скрепя сердце, согласился на это продление. Исаси закончил снимать мои концерты – и затем добился того, что мы с Наталией оказались на пороге войны со всеми друзьями нашей семьи, друзьями родителей Наталии, друзьями-артистами, писателями и очень известными людьми. Некоторые из этих людей, чье мнение прозвучало в фильме, пользовались либо чрезвычайным авторитетом, как Хосе Мария Пеман, либо были очень популярны, как Мануэль Бенитес эль Кордобес, эпизод с которым, снятый на его вилле Вильялобильос, никак не должен был попасть в монтаж. К несчастью, я в тот момент был за пределами Испании и не смог отсмотреть смонтированный материал до премьеры фильма. Я бы этого не допустил.

Это была последняя капля, переполнившая чашу нашей дружбы с Маноло и Мартиной. Дружбы, которая, к сожалению, сошла на нет из-за двух обстоятельств, в которых ни я, ни Наталия не были повинны. Наоборот, нас это очень расстроило.

Первая проблема появилась с рождением моей дочери Алехандры. Проведя несколько дней в Вильялобильос, я попросил их стать ее крестными. Они очень обрадовались, и Маноло сказал, что эта девочка будет невестой его блондина (это их старший сын).

Когда Наталия попросила разрешения провести обряд крещения в доме своих родителей, как это было при крещении Хакобо, чтобы избежать любого рода кутерьмы, священник узнал, что крестные не состояли в браке. Он сказал, что должен посоветоваться с вышестоящим начальством. Тем временем, пресса без устали обсуждала нашу ситуацию. Еще бы, такая пикантная тема.

Шли дни, а Наталии никто не отвечал. Священник проконсультировался со своими начальниками, те с вышестоящими, а те в свою очередь со своими. Пока наконец мы не получили решительный отказ. Поскольку гражданский брак крестных, с их точки зрения, считался «скандальным грехом». Наталия попросила аудиенции у самого высокого на тот момент духовного руководства – кардинала Энрике и Таранкон. Она поехала к нему в нунциатуру, но сделать ничего не смогла. Позвонила мне в Японию и сообщила эту дурную новость.

В прессе разразился огромный скандал. Маноло решил, что мы не приложили достаточно усилий, чтобы противостоять решению церкви. Он очень ошибался. Он даже представить себе не мог, до какой степени мы сделали все возможное.

Когда река, наконец, вернулась в свое русло, и наша дружба, к счастью, возобновилась, случилась еще одна история – съемки  «Рафаэля в Рафаэле». С этим проклятым эпизодом, который просто не должен был появиться на экране.

Как бы там ни было, Маноло для меня всегда останется другом. Я очень его люблю и восхищаюсь им.

В конце концов, из всего отснятого материала Исаси смонтировал совершенно искусственный фильм. В своем желании представить разного рода мнения обо мне, плохие ли, хорошие, чтобы избежать слащавости, когда мне пелись бы одни дифирамбы, он совершил то, чего я принять не могу и что идет вразрез с самой сутью документального кино: нарушение правды.

В одном из эпизодов были показаны студенты, выходящие из университета. Исаси подходил к ним и спрашивал, что они думают о Рафаэле. Эти, очень «продвинутые», «большие интеллектуалы», в очочках и свитерах с высоким воротником (словно вышедшие из плохого кино) меня просто бесили. Ну, да ладно... Но вершиной всего стал день премьеры (я уже уехал выступать в Австралию), когда Наталия заметила, что некоторые из этих «студентов» были люди из группы Исаси – а, следовательно, подготовленные им, и с написанным сценарием.

Я признаю и понимаю, что есть достаточно людей, которые могут не принимать меня, мою манеру исполнения, в 1974 году, сегодня, и через 15 лет, но я не приемлю, чтобы это было заранее срежиссировано. Тем более в «документальном» фильме, целью которого является документация правды. И тем более, что я являлся сопродюсером этого фильма. Как сказал бы Романонес, «в полном здравии».

Идея этой работы возникла у самого Исаси, когда однажды, прогуливаясь по улицам Москвы, он услышал по радио доносящуюся из открытого окна песню «Yo soy aquel». Как он сам рассказывал, в тот момент его это как громом поразило. Я сейчас говорю о тех далеких годах, когда поездка из франкистской Испании в СССР была полной авантюрой. Поэтому Исаси показалась очень интересной возможность сопровождать меня в Россию, чтобы отснять несколько концертов и потом включить некоторые фрагменты в фильм «Рафаэль в Рафаэле». Он путешествовал с Марисой Паредес, которая была тогда его невестой.

Вспоминаю, например, мое прощание в театре Санкт-Петербурга (тогда Ленинграда). Картинка вышла на редкость кинематографичная, такого не увидишь и в «Докторе Живаго». Заканчивается мой последний концерт. Сотни людей ждут меня у служебного входа. Все покрыто снегом. Милиция, в зимней униформе и каракулевых шапках, образовала проход в толпе людей, чтобы я смог пройти к машине. И люди, с необыкновенным уважением, присущим русской публике по отношению к любому артисту, говорили по-испански «спасибо». Все это было очень похоже на сцену из какого-нибудь фильма. Было невероятно красиво.

В тот вечер Исаси был без камеры... Увидев все это, он бросился за ней в отель. Но когда вернулся, то все уже закончилось.

– Это необходимо повторить, – сказал он мне.

Помню, я посмотрел на него и спросил:

– Антонио, как ты себе это представляешь, если я не вернусь в СССР, по крайней мере, до следующего года.

С какой стороны ни посмотри, а «Рафаэль в Рафаэле» оказался плохим опытом. Я верил в Исаси как в одного из наших лучших режиссеров. Но, к сожалению, потерял друзей, время, деньги и репутацию. Это был горький урок. Меня втянули в полемику, в которой я совершенно не нуждался. Такая попытка «определить третью лапу у кота». Совершенный абсурд, лишенный всякого смысла.

Я знаю, что я сделал то, что должен был сделать, и сколько бы раз мне ни пришлось родиться, я сделал бы то же самое. Без лишних разбирательств, воспользовавшись своим правом сопродюсера, я снял фильм с проката.

И точка.


## Глава XXXIV. Акапулько. «Сорванец». Ава Гарднер


Как видите, всяких курьезных историй, связанных с кино, у меня множество.

О некоторых из них вы знаете из предыдущих глав. Но иногда эти анекдоты граничат с трагедией. Возможно, кто-то рассказал бы о них с тем равнодушием, с каким мы относимся к историям, которые уже закончились хорошо. Но на самом деле эти истории не очень-то анекдотичны.

Это происшествия, которые могли бы изменить ход всей моей жизни, но Судьбе было угодно, чтобы все ограничилось лишь испугом.

Есть один случай, при воспоминании о котором у меня до сих пор волосы дыбом встают. Очень серьезный инцидент, случившийся как раз в самом начале работы над фильмом «Сорванец» («El Golfo»).

Песни к фильму всегда записываются раньше, еще до начала съемок, и хранятся в коробках. Затем накладывается изображение. На техническом сленге это называется playback(съемка под фонограмму). Сегодня, особенно благодаря телевидению, значение этого слова знают даже дети.

У нас был месяц для записи этих песен. Запись должна была проходить в Париже. У меня было плюс-минус тридцать дней на то, чтобы немного подзагореть: так, по моему мнению, должен был выглядеть паренек из Акапулько, главный герой фильма.

Я казался себе таким бледным, что очень рьяно взялся за дело, чтобы загореть и выглядеть подобающим образом.

Мне рассказывали о каких-то ультрафиолетовых лучах, с помощью которых в кино достигают бронзового загара. Это было как раз то, что надо. Поскольку я все склонен делать с фанатизмом, – а у моих читателей не было недостатка в доказательствах его проявления, – я решил, что если на один сеанс рекомендуется всего несколько минут пребывания под этими пресловутыми лучами, то, сильно продлив это время, я всего за пару дней основательно загорю и приеду в Мексику настоящим парнем из Акапулько.

Ну и удивлю же я их всех!

С одной стороны: «Вот вам мои песни для фильма», с другой: «Вот вам натуральный, стопроцентный житель Акапулько. Получите!»

Нуда, нуда...

Моя интуиция, которая порой дает великолепные результаты, иногда заставляет меня по самые уши сесть в лужу, как было и в этом случае. И, естественно, все кончилось весьма плачевно.

От одной только мысли, что я чуть не ослеп, у меня мурашки бегут по коже.

Я уже говорил, что песни записывались в Париже.

В один прекрасный день, после записи песни «Аве Мария», мы возвращались в отель на машине тогдашнего директора фирмы грамзаписи и моего большого друга Мишеля Боне. Он был за рулем, и мы пересекали Париж через Булонский лес по дороге из студии звукозаписи в отель.

Вдруг я почувствовал сильную жгучую боль в глазах, просто нестерпимое жжение. Я ничего не сказал Мишелю, отнеся это все на усталость, потому что уже светало, и мы записывали в течение многих часов. Но я заметил, или мне так показалось, что Мишель искоса смотрел на меня, и после каждого такого взгляда все сильнее нажимал на педаль газа. Молча смотрел на меня и жал на педаль.

Жжение в глазах становилось невыносимым. Эффект от передозировки ультрафиолета начал сказываться в тот же вечер, пока я пел.

В самом центре Булонского леса он достиг своего апогея. Я начал тереть глаза, чесать лицо, у меня все чесалось, и из глаз катились огромные слезы. Я попытался взглянуть в автомобильное зеркало. Но ничего не увидел. Фары встречных машин и фонари парка казались окруженными мистическим ореолом. Вдруг все утонуло в дымке, как будто внезапно опустился туман. Я решился спросить:

– Спустился туман?

Мишель, не желая меня волновать, сам будучи охвачен паникой, ответил:

– Да, может быть. Да, небольшой туман. Понятное дело, в это время, посреди леса...

Я уже чувствовал себя по-настоящему плохо. Мишелю же мое состояние, должно быть, казалось еще худшим, поскольку он гнал машину с сумасшедшей скоростью.

Наконец мы приехали в отель, я поднялся в свой номер, буквально ведомый Богом, и зашел в ванную комнату, посмотреть, что же происходит с моим лицом. То, что я увидел, а точнее сказать, угадал, меня ужаснуло!

Я понял, что случилось что-то чудовищное. Я не мог отчетливо видеть себя в зеркало. А мне еще предстояло ехать на съемки в Мехико. Но как я мог вообще ехать куда-то, тем более на съемки, с таким лицом, которое и на лицо-то было не похоже?

Мишель срочно позвонил офтальмологу.

Врач, увидев меня, устроил мне допрос с пристрастием. Он был вне себя. Когда я рассказал ему об ультрафиолете, он пришел в бешенство. Я думал, он начнет меня бить. Он сказал мне, что я опасный умалишенный. Что я чуть безвозвратно не сжег свои глаза. И что мог до конца жизни остаться слепым. Мне редко приходилось видеть врачей в таком состоянии. (Вообще-то один врач однажды дал мне пощечину, но об этом позже.)

Правда, и он был на грани того. Ведь я совершил колоссальную глупость, пытаясь за один день стать таким же загорелым, как тот, кто загорает три года. Это могло стоить мне очень дорого. Мои бедные глаза и так уже были достаточно испорчены постоянным светом софитов на сцене. Ужас!

В общем, я поехал в Мехико с записанными песнями и с совершено испорченным лицом. Заплывшим. Настоящий монстр. Фонограмму-то я привез... Но сам!..

С моим лицом ничего нельзя было сделать, поскольку это было уже не лицо.

Конечно, я не мог в таком виде появиться перед камерами.

Ругательства Хуана Хулио Баэна, первого оператора, даже трудно себе вообразить. Он полдня изощрялся в выражениях в мой адрес. Обозвал меня, как только мог. По сравнению с ним парижский офтальмолог был просто любезной монашкой. Что я не имею ни малейшего понятия о том, что такое кино. Что совершенно ни о чем не думаю. Что я, очевидно, глупее овцы. «Что ты натворил, болван!» И тут мне пришло в голову наивно его спросить: «А разве не ты мне посоветовал немного загореть?» Хуан Хулио был абсолютно вне себя. «Я никогда, никогда не мог сказать тебе подобную глупость!» (Это было правдой. Хуан Хулио мне этого не говорил. Это мне посоветовали другие невежды. Но самым большим невеждой был я, потому что их послушал.) В общем, это была целая антология самых ужасных ругательств, которыми меня еще никто никогда не ругал. Когда весь его репертуар иссяк, он сказал мне, уже немного успокоившись, чтобы я ничего не предпринимал, не посоветовавшись с ним. «Я здесь именно для этого». И так далее, и тому подобное. И закончил: «Этому не появляться на солнце, пока я не скажу. И когда скажу, тоже нет. Договорились?»

Он сделал одну пробу, но все было напрасно. После того, как на следующий день мы просмотрели отснятый материал, стало ясно, что так мы никуда не сдвинемся и надо останавливать съемки, со всеми вытекающими отсюда материальными последствиями.

По моей вине съемки были остановлены на месяц.

До тех пор пока мое лицо снова не стало моим.

Целый месяц! Вот такое несчастье!

Все кругом злые, а я не знал, куда себя деть. Конечно, я на себя злился больше всех. Это был для меня очень серьезный урок. Больше я никогда не совершал подобных глупостей.

Иногда забывается, как быстро и много нового мне приходилось усваивать. Что иногда мне не хватало знаний. И это было, по меньшей мере, простительно. Я не хочу оправдываться, просто предлагаю взглянуть на это под другим углом. Не для того, чтобы снять с себя вину. Только чтобы объяснить.

Не надо торопить время. Суетливость ни к чему не приводит. Через время перепрыгнуть невозможно. Худший советчик артиста – это спешка. А время – хороший учитель. И опыт тоже приходит со временем.

Да, я поспешил, очень поспешил, – но ведь учтите, что вокруг меня тоже спешили! Кто-нибудь останавливал меня, чтобы дать мне подумать? Нет, меня торопили, потому что для некоторых я был просто объектом бизнеса. И если надо было подтолкнуть меня, меня подталкивали. И если надо было обмануть меня фальшивой лестью, или просто о чем-то недоговаривать, мне безмерно льстили и бессовестно скрывали правду. Сейчас я это точно знаю. Да и тогда чувствовал. Я не настолько глуп.

На роль американки, влюбившейся в сорванца из Акапулько, которого играл я, прежде чем предложить ее Ширли Джонс, приглашали другую американскую актрису.

Эта актриса прилетела из Лос-Анджелеса, но, увидев мои появления перед мексиканской публикой, со всеми мерами безопасности, необходимыми для сдерживания огромной толпы, тотчас же вернулась обратно, и дня не пробыв в Мексике. Кажется, даже тем же самолетом, которым прилетела.

Действительно, для непосвященных то, что вокруг меня творилось, просто не укладывалось в голове. Но это было. И словами этого не описать! Мне очень неловко обо всем этом говорить, но иначе мои воспоминания не имели бы смысла.

В начале моей карьеры, конечно же, все было не так радикально. Но потом пришло время, когда я сам и пошевелиться не мог. Из отеля до места съемок, и со съемок домой со всеми мерами безопасности. Пресса назвала этот феномен «рафаэлизмом». Я уже не раз говорил, что речь шла о чем-то выходящем за рамки отношения к артисту.


Как я уже сказал, первая актриса, приглашенная на роль моей партнерши в «Сорванце», сбежала, увидав толпу моих многочисленных обожателей, напуганная их криками, от которых буквально лопались барабанные перепонки.

Затем, как я и говорил, приехала Джонс, и хотя ей не очень нравилось, что ее обходили стороной, превознося меня, словно Пресвятую Деву, она сумела сдержаться, поскольку была – и сейчас является – настоящим профессионалом, да и в самом худшем случае полученный ею Оскар не дал бы погаснуть ни единому лучику этой звезды.

Она сопровождала меня повсюду, улыбалась самым обворожительным образом всякий раз, когда видела меня улыбающимся, и даже переняла мою манеру поднимать руку, чтобы поблагодарить восхищенных поклонников. Думаю, что в глубине души она ничего не поняла. Однако доллар есть доллар, а за свое участие в фильме она получила кругленькую сумму.

По крайней мере, мне так сказали.

В Акапулько я жил на великолепной вилле, расположенной на вершине холма, с прекрасным видом на море. Со мной были моя мать и Доминик. Это была золотая клетка в великолепном месте с прекрасным садом. Но тем не менее клетка.

С одной стороны, моя мать уже была влюблена в Мексику, а с другой стороны, я не был готов снова переживать одиночество, от которого страдал в Буэнос-Айресе. Но, прежде всего, моя мать хотела находиться рядом со своим любимым сыном, потому что занималась моим распорядком дня с присущими ей пунктуальностью и настойчивостью, достойными всякой похвалы. Рафита, как ее всегда называл Грегорио Валенштайн, была матерью артиста и выполняла свои функции с почти профессиональной точностью. Такой любопытный альянс был очень популярным феноменом в то время, и число «артистов с матерями» везде росло.


Именно тогда, в Акапулько, в мою жизнь неистово ворвался, подобно взрыву, вихрь по имени Ава Гарднер.

В то время она отдыхала в доме Фрэнка Синатры в Лас Брисас.

Мы стали большими друзьями. Первое достаточно холодное знакомство превратилось для нее потом в некий каприз. Ей нравились моя молодость, непринужденность, природная веселость и настоящая испанская сущность. (Ава до смерти была влюблена во все, что связано с Испанией.)

В те времена она уже почти не снималась, но продолжала по праву оставаться великой дивой.

Наше взаимопонимание, увлеченность и дружба были такими, что я – а вы уже знаете, каким я могу быть тщеславным, – начал подумывать, что эта женщина с зелеными глазами и неземной красотой почти влюбилась в меня.

Каждый волен воображать себе все что угодно, но то, что было между Авой Гарднер и мной, действительно выходило за пределы обычной дружбы.

По случаю моего дня рождения Ава устроила на вилле Синатры потрясающую вечеринку и провела весь вечер, буквально повиснув у меня на шее или на руке. Она не отступала от меня ни на шаг.

Ава Гарднер была настоящей богиней и посему очень властной, капризной и непредсказуемой. Она жила с какой-то отчаянной и головокружительной интенсивностью. Иногда у меня возникало ощущение, что время для нее не существует, а иной раз казалось, что она, наоборот, торопилась упиться часами, словно вот-вот должен был наступить конец света.

Мне в жизни редко приходилось испытывать такое смущение и даже смятение, какие я пережил рядом с Авой Гарднер.

Она, на пике своей жизни, познала все, теперь же ей нечего было предъявить. Тем не менее, она продолжала вести себя как дива, жила как дива. Она была особенным человеком, и если уж выбирала тебя, чтобы ввести в круг своих привязанностей, то могла позволить себе выказать свою слабость и ранимость.

Мы везде были вместе. Она удивительно естественно вмешивалась в процесс съемок, высказывая свое мнение обо всем, даже если ее не спрашивали. Показывала мне, как стоять и как двигаться в кадре, расположение камер, типы планов. Отравляла существование Ширли Джонс, хотя та, прячась за вечной голливудской улыбкой, очень умело скрывала свои чувства по этому поводу. На съемочной площадке Ава была само послушание. Камеры были ее естественной средой, и она двигалась среди огней, ширм, кранов и людей, занятых своим делом, чувствуя себя, как рыба в воде.

Рыба, в которой было что-то от акулы, которую надо было бояться, уважать, любить и ненавидеть одновременно, поскольку никто не мог предсказать ни ее движений, ни слов, ни реакций.

Она обладала особой кинематографической властью, данной ей Богом, которая буквально завораживала весь персонал, заставляя его стоя, с раскрытым ртом смотреть на нее.

Она и мной хотела покомандовать – с самыми наилучшими намерениями – и почти преуспела в этом. Я защищался, как мог, и мне удалось не поддаться ее чарам. Избежать, в какой-то степени, ее колдовства. Это было не так-то просто, потому что, находясь уже в зрелом возрасте, она оставалась неимоверно красивой женщиной.

Мы постоянно выезжали в укромные места выпить чего-нибудь, подальше от любопытных глаз. Поначалу удивленная и веселая Ава просто руками всплеснула, увидев, с каким обожанием относятся ко мне мексиканцы. Мы пытались оставаться незамеченными, но если мне это было трудно, то рядом с Гарднер это было более чем невозможно.

Ее буквально изумляло восхищение, с которым люди к ней относились, и она пользовалась своей огромной популярностью, выжимая из ближнего весь его пыл до последней капли.

Мне очень льстило быть ее другом, ее личным капризом. Это была для меня большая честь. Но я же и служил мишенью для приступов ее гнева, всегда скорее божественного, нежели человеческого.

Я не забуду Аву до конца своих дней.

Ава Гарднер, со своей привычкой делать что-либо или крушить все вокруг с энергией урагана, втянула меня в одну очень скверную историю. Она единственная была виновата в одном из самых серьезных происшествий, что имели место во время съемок «Сорванца». Ей удалось вывести меня из себя и поставить на грань профессионального краха.

Точно так же, как это было в случае с предыдущим фильмом, продюсеры, и в первую очередь «Коламбия Пикчерс», застраховали меня от всех рисков, что влетело им в копеечку, причем страховка, среди прочего, запрещала мне выезд из Акапулько. Особенно самолетом.

Запрет был совершенно категорическим.

Первым допустил ошибку я. Совершенно забыл, как опасно выбалтывать информацию, о которой тебя не просят. Не сумел вовремя промолчать, и моя опрометчивость стала причиной всего того, что случилось потом. Отсюда все это выглядит забавным, но если вспомнить, что я испытал тогда, в разгар событий, на собственной шкуре... Черт бы меня побрал!

Я рассказал Аве, что Сара Монтьель, наша общая подруга, будет выступать в «Эль Патио» в Мехико. («Эль Патио» – это историческое место, так же связанное с «рафаэлизмом», как моя собственная кожа, но об этом позже.)

Будь проклят тот момент, когда мне в голову пришло рассказать Аве Гарднер о ее подруге Монтьель! Ей засела в голову мысль, что нам непременно надо поехать к Саре, которая должна была прилететь в Мехико, и послушать Монтьель вживую.

Я, с бесконечным терпением, всеми возможными способами, на английском, испанском и даже жестами попытался объяснить ей условия страховки и насколько они мне запрещают любые перемещения. Все напрасно.

Не знаю, как было у других, но для меня Гарднер – самая упрямая женщина из всех, которые мне попадались. Она обещала насильно притащить меня в столицу, убеждала меня и по-хорошему и по-плохому, пока не затащила нас троих – Джонс тоже согласилась – в самолет, летающий из Акапулько в Мехико. Всего тридцать минут лёта.

Должен сказать, что я сопротивлялся, как мог, просил ее не втягивать меня в эти проблемы, взывал к ней, не стесняясь в выражениях... Тщетно.

Когда я сказал Аве, что условия контракта запрещают мне куда-либо выезжать, она даже не стала меня слушать.

И так четыре раза.

На пятый она устроила истерику, взорвалась, наговорила грубостей и обозвала меня по-всякому, так что лучше и не вспоминать. Гарднер была капризной, как ребенок, который не хочет становиться взрослым, а повзрослев, остается в убеждении, что истерика и вопли – лучшее средство для достижения своей цели. Ава – капризная, безрассудная, экстравагантная; никто не смел перечить ее священной воле из-за той эксцентричности, с которой Ава ее отстаивала.

Она быстро устала от попыток убедить меня нежностью и лестью. Ава Гарднер не давала своим ближним никакого спуску. Окончательно выйдя из себя, она крикнула мне, что я «на самом деле никакая не звезда, и ни бельмеса не смыслю в том, как ею стать». Что я сопляк, молокосос, и что это она, именно она, Ава Гарднер – звезда, семикратно превосходящая меня, патетического сосунка, с моими руладами, челочкой и мамочкой, меня родившей.

Ее слова, разносившиеся над людным пляжем Акапулько в самый разгар съемок, – о том, что я не обладаю тем, чем должен бы обладать, и что она не общается с сопляками, которые не заслуживают даже часиков Микки Мауса, – заставили моих товарищей, подсмеивавшихся над этим сочетанием красоты и распущенности, застыть, как соляные статуи.

И закончила она так, словно исполняла главную роль своей жизни: «Ты, мой бедный Рафаэль, даже не крохотная звездочка, в тебе даже отдаленно нет того, что должен иметь мужчина для утверждения своей воли».

Этими криками и потоками оскорблений Аве Гарднер удалось унизить меня, смутить и заставить сдаться. В общем, задолбала она меня. Надеюсь, вы простите мне такое слово.

Вот так, с колотящимся сердцем и с мыслями о том, что поступаю дурно, во вред себе и моим уважаемым коллегам по работе, я капитулировал.

Мы полетели в Мехико, чтобы присутствовать на шоу, которое Сарита Монтьель давала в историческом «Эль Патио».

Туда мы долетели нормально, хотя всю дорогу меня мучили угрызения совести и предчувствия, что все это добром не кончится. Все это непременно выйдет боком и обернется против вполне понятно кого...

В конце концов, Антония (Монтьель) встретила нас с невероятной радостью и дружелюбием, которое всегда ко мне питала. Мы побывали на ее спектакле, поужинали и потом немного выпили. Хорошо еще, что я не ношу часов, а то, если бы я видел, как летело время той безрассудной ночью, у меня бы случился инфаркт. В общем, очень поздно, уже на рассвете мы вылетели в Акапулько.

Это был первый утренний рейс, и до обеда больше рейсов не было. Мы успели на него в самый последний момент, что опять чуть не довело меня до инфаркта. Потому что этим самым утром у меня были съемки, а я и так уже достаточно неприятностей всем доставил со своим загаром, чтобы еще и не явиться на работу в назначенное время.

И если в самолет я сел в плохом настроении, то вышел в отвратительном.

Возвращение назад было просто неописуемым.

Это был – и остается – самый худший перелет в моей жизни. А надо сказать, что я три четверти своей жизни провожу в самолетах, летая из Секи в Мекку, и привык к любым неожиданностям и инцидентам.

Тот проклятый самолет вдруг затрясло так, будто некая исполинская рука схватила его за хвост и начала дергать с чудовищной силой.

Это были самые ужасные полчаса полета, какие я помню. И все из-за капризов моей окаянной Авы Гарднер!

Честно говоря, я уже думал, что это конец.

Мысленно попрощавшись с моей святой мамой, я начал шепотом молить Господа Бога о последней милости. Я приготовился к смерти, как подобает настоящему христианину. Много молился. Весь вспотел. Потом принялся сквернословить, но вовремя остановился, чтобы не взять на себя еще больший грех.

К сильнейшей болтанке, швырявшей самолет сверху вниз и из стороны в сторону, добавилась дрожь моего тела. Меня трясло так, словно я подхватил ужасную болезнь под названием «пляска Святого Вита». Которая ничего общего не имеет ни с танцем, ни тем более со святым.

Совершенно подавленный, я подумал, что это бедствие явилось справедливым возмездием за мое вероломство, если не клятвопреступление, совершенное по отношению к неизвестной мне Страховой Компании. Небо посылало мне свою кару и безоговорочно меня отвергало. За безответственность. За легкомыслие. За то, что был таким сорванцом. (Тут я представил себе лицо моего бедного Висенте Эскрива, когда он получит известие об этой ужасающей катастрофе.) За мальчишество и неразумие... За дурость! Да, именно дурость!

Ава, далекая от всего, спала сном праведника.

Судя по всему, ее могли разбудить лишь звуки труб Страшного суда. Дело принимало плохой оборот.

Ширли Джонс была подавлена. Я закрыл глаза, чтобы не видеть этот ужасный конец и молился до тех пор, пока самолет не коснулся земли.

Мы приземлились в Акапулько целыми и невредимыми, хотя я еще долго не мог прийти в себя, продолжая трястись.

Я спросил у Гарднер, который час.

Было уже почти столько, во сколько я сам себе определил появляться каждое утро на съемочной площадке. Так что, спешно поцеловав Аву, я оставил ее на попечение местного таксиста, а сам, взяв Ширли под руку, на общественном транспорте отправился на работу.

Пока продюсеры готовили место, где должны были проходить съемки тем утром (точно уже не помню где, но помню, что на пляже), я попросил у них прощения и пообещал, что подобное больше никогда не повторится. Что впредь я буду выполнять все условия контракта, особенно в части, касающейся моей безопасности, которые запрещали мне какие-либо поездки. Что я уже достаточно наказан за свою ошибку этим ужасным полетом, и что ни одна женщина не сможет больше поставить под сомнение мой профессионализм, даже если бы ее звали Ава Гарднер. Слава Богу, об этом не узнали выше, и это не дошло до «Коламбия Пикчерс» в Лос-Анджелесе, а я смог продолжать нормально сниматься.

Я обратился к Висенте Эскрива и сказал: «Господин режиссер, я в вашем распоряжении. Можем начинать работать».


## Глава XXXV. Где же яхта?

Другой инцидент, который произошел во время съемок «Сорванца», был более чем любопытным, по крайней мере, для меня, и произошел он на одной из пристаней гавани Акапулько. Случай этот поучительный, и мне бы не хотелось о нем умолчать.

В один прекрасный день я вернулся домой после трудной рабочей смены, валясь с ног от усталости и мечтая поскорее упасть на свою любимую софу, когда в гостиной появилась Доминик.

– Тебе звонят.

На другом конце провода я услышал незнакомый голос:

– Сеньор, простите за беспокойство, но господин президент распорядился разыскать Вас. Он желает говорить с Вами.

Я знал дона Густаво Диаса Ордаса – президента Мексики – еще по предыдущей поездке. Он был очень любезен и внимателен ко мне и к моей матери, и очень мне понравился. Он был очень симпатичным.

В прошлом году он устроил по случаю моего дня рождения обед во дворце Лос Пинос и подарил мне столько золотых монет, сколько мне исполнилось лет. Тогда мне представилась возможность познакомиться почти со всем «высшим светом» Мексики. Во время торжественной церемонии вручения мне футляра с монетами он произнес примерно такие слова:

– Дорогой Рафаэль, когда-то давно один испанец пытался увезти золото Мексики силой. Тебе же мы его дарим за твое искусство.

Я почувствовал, что все взгляды были обращены на меня. Все ждали моего ответа. Расхохотавшись, я сказал:

– Ай, Густаво, оставьте, пожалуйста, в покое Эрнана Кортеса[34], он теперь жемчуг выращивает[35].

Присутствующие на этой встрече не могли удержаться от смеха после подобного ответа. Знаменитый испанский актер Хорхе Мистраль, который жил в Мексике несколько лет и был одним из приглашенных в этот вечер на обед, подошел ко мне, чтобы поздравить с такой удачной остротой. Я представил его своей матери, и она, увидев его, чуть в обморок не упала. Я не знал, что он всю жизнь был ее кумиром.

Несколько лет спустя после описанной сцены те монеты послужили в качестве выкупа во время венчания с Наталией, которое происходило в Венеции. В той церкви я их видел в последний раз. Потеря этих монет меня чрезвычайно огорчила. Не только из-за их очень высокой ценности, но и из-за того, как много они для меня значили.

Однако вернемся к нашему рассказу.

Мы остановились на телефонном разговоре между мной и президентом, когда я лишь услышал голос чиновника, который извинился «за то, что побеспокоил Вас в Вашем доме» и сказал мне, чтобы я оказал любезность подождать одно мгновение, «не более», пока он найдет господина президента.

После недолгого молчания на другом конце провода прозвучало:

– Мой дорогой Рафаэль, это Густаво Диас Ордас. Я счастлив говорить с тобой. Как ты себя чувствуешь? Как продвигаются съемки фильма?

– Прекрасно, господин президент, я тоже очень рад слышать Вас. Чем обязан честью вашего звонка?

– Мне бы хотелось... Мне и всей моей семье было бы очень приятно вновь встретиться с тобой. Судя по газетным статьям, у тебя все в порядке. Как ты проводишь время?

– Ужасно. Каждый божий день в съемках. Вы знаете, что кино – это рабство. Съемки, съемки и еще раз съемки.

– У тебя бывают свободные дни, я имею в виду...

– По воскресеньям... и я использую их, чтобы отдохнуть...

– Тогда в это воскресенье ты отдыхаешь на моей яхте. Я пришлю за тобой кого-нибудь из моей семьи. Как ты на это смотришь? К примеру, моего сына Густаво. Он составит тебе компанию. Вы с ним подружитесь.

Эта идея мне очень понравилась.

Любая перемена, или новизна – лучшее средство, чтобы нарушить однообразие съемок... к тому же не каждый день тебя приглашает на свою яхту сам президент такой важной для меня страны, как Мексика. Следует добавить, что, помимо всего прочего, меня очень успокаивал тот факт, что мои действия не противоречили условиям Страховой Компании и не должны были вызвать озабоченности моих продюсеров, поскольку не выходили за рамки моего контракта.

Я позвал Доминик и поручил ей купить мне самый красивый купальный костюм, какой ей попадется. Я доверял вкусу моей француженки-секретарши. Сам я не мог идти за покупками в центр Акапулько, чтобы своим появлением не вызывать излишнего переполоха.

Наступило воскресенье, и за мной прибыла посланная президентом машина. В ней также был один из сыновей Диаса Ордаса. Я помню, что он рассказывал мне о впечатлении, которое я произвел на всех своей популярностью в его стране, и что не помнит, и даже не слышал ни о чем хотя бы отдаленно напоминающем тот пыл, с которым мексиканцы всех сословий ко мне относятся.

Итак, мы ехали в машине Диаса Ордаса на его яхту. По этому случаю я надел под футболку купальный костюм, который Доминик купила мне накануне вечером. От Валентино. Хоть мне и неловко говорить об этом, но он сидел на мне как влитой. Так что я предвкушал огромное удовольствие от моего короткого отпуска на море.

Мы приехали в порт. Вышли из машины, и... как всегда, все завертелось. Огромное скопление народа, разгоряченного ощущением праздника и намеренного хорошо его провести. Естественно, ведь было воскресенье. Отличный день, чтобы провести его на пляже. Толпа была внушительная. Те, кто оказался ближе к машине, тотчас узнали меня и подали тревогу: «Так это же Рафаэль! Тот самый Рафаэль!»

Полиция была уже предупреждена и оцепила, так сказать, зону.

Я нигде не видел яхты с президентским флагом. Я обернулся к моим спутникам. Надо сказать, что с нами приехала замечательная и очаровательнейшая женщина, Мария Эухения, мой большой друг и дочь Висенте Эскрива. Ей очень хорошо была известна моя тайна, которую я старался от всех скрывать. Дело в том, что я не умею плавать. Могу немного держаться на воде, да и то в бассейне. Я уже сказал, что, несколько озадаченный отсутствием яхты, повернулся к улыбающемуся и любезному Густавито, сыну президента. Ни он, ни Мария Эухения, ни я в тот момент не имели ни малейшего представления о том, что ожидало меня дальше.

– Где же яхта? – спросил я.

Он как будто не услышал меня и продолжал улыбаться, как ни в чем не бывало. Я повторил вопрос. Теперь уже с тревогой, поскольку начал опасаться худшего. Не переставая улыбаться, он жестом указал и добавил:

– Вон там.

Мне показалось, что она находилась, по меньшей мере, метрах в двухстах. Я уже с настоящим ужасом спросил про лодку, которая доставит нас к яхте. Он мне ответил:

– Мы доберемся вплавь. Это не так далеко и гораздо веселее.

В этот момент я подумал: «Провалиться бы мне сквозь землю». И Мария Эухения, должно быть, подумала то же самое.

Но разве мог я признаться, что не умею плавать, перед этой толпой людей, заполнивших пляж, если я был для них само мужское совершенство?

Казалось бы, как раз очень подходящий случай, чтобы на практике применить один из основных моих принципов и отказаться плыть. Потому что я не умел плавать.

Тем не менее, к своему собственному удивлению и под изумленным взглядом испуганной Марии Эухении, предчувствующей худшее, я скинул с себя майку. В то время как сердце мое отстукивало тысячу ударов в секунду, я поприветствовал людей, с восхищением смотревших на своего идола, облаченного в минимум одежды, которую представлял собой мой купальный костюм. И очертя голову бросился в воду!

Лучше умереть, чем стать посмешищем.

Я ощутил, как море окружило меня со всех сторон, и заметил, что Мария Эухениа сразу же бросилась вслед за мной. (Как она потом рассказывала, и мы оба с ней при этом умирали от смеха, единственной ее мыслью в тот момент было то, что я могу утонуть, и она обязана сделать все возможное и невозможное, чтобы меня спасти.)

Но я не утонул. Я плыл, плыл, плыл... Не спрашивайте меня, как, но я доплыл до самой яхты господина президента Соединенных Штатов Мексики.

Ошарашенный, не веря в то, что произошло, напуганный собственной глупостью, лишь только ощутив под ногами дерево палубы... я замертво рухнул на пол. Почти как в отеле на Пигаль, после того, как я побил мировой рекорд по потреблению джина, выхлестав, словно воду, несколько стаканов подряд.

Я упал в обморок перед моими изумленными гостеприимными хозяевами, которые приписали это тому, что я перегрелся на солнце, или накопившейся усталости от чрезмерной работы. Но это было не так: я упал в обморок от ужаса. Ужаса от осознания того, что совершил невозможное – и, тем не менее, я это сделал.

Без какого-либо преувеличения, весь этот день я проболел, закрывшись в каюте. Содрогаясь, как в лихорадке, и не зная, чем это объяснить. Как если бы вдруг поехал на велосипеде, или поскакал бы верхом на лошади, никогда до этого на них не садясь. Чудо необходимости.

Представляю, как Мария Эухениа, потом, уже сидя на палубе, пыталась объяснить себе то, что не поддавалось никакому объяснению. Я знал, что она плыла вслед за мной, ожидая, что я могу утонуть в любую минуту. Но этого не произошло, и, больше того, я добрался до яхты первым.

Первым из всей нашей процессии. Плыл, как рыба, говорили все присутствовавшие свидетели. Как рыба! Меня до сих пор иногда спрашивают, каким стилем я преодолел этот путь: брассом, на спине, кролем, баттерфляем или каким-то еще. Я всегда отвечаю, пожимая плечами, говоря словно самому себе: «Какой еще может быть стиль! Это стиль "Рафаэль"!»

Лежа едва живой в каюте и проклиная свое свободное воскресенье, я снова и снова, как припев, повторял молитву: «Господи, огради меня от меня самого. Чтобы следующий раз не стал последним. Господи, забери у меня эту чашу безрассудства».

В эти часы я, отбросив все сомнения, осознал, что мое место на земле, на которой я должен твердо стоять обеими ногами. Что яхта – это не мое. Мое – это сцена, или съемочные площадки, студии звукозаписи, телеэкраны. Мое место рядом с Авой Гарднер, среди восторженных криков моих фанов, на обложках или первых полосах журналов и газет.

В море – никогда. И тем более вплавь!

Мария Эухения Эскрива тому свидетель.

Спустя годы мне рассказали похожий случай, приключившийся с бесконечно мною почитаемым Фернандо Фернан-Гомесом. Во время съемок одного из его фильмов он должен был броситься в море. Подчиняясь приказу режиссера, по команде «Мотор! Начали!» он исчез в воде. Его вытащили, полуживого. Он не сказал, что не умеет плавать...


По правде говоря, съемки фильма «Сорванец» запомнились мне как чудесное, удивительное и волнующее приключение. Это был прекрасный и радостный отрезок моего жизненного пути. И, главное, совершенно неповторимый опыт. Я бы даже осмелился сказать – волшебный (правда, в эту категорию я не включаю мои двести метров, когда я приплыл первым, и тот факт, что выжил на грани невозможного).

Фильму сопутствовал громадный успех, и это было самое важное.

Разумеется, путь этот не был усыпан розами. А если где-то они и были, то иногда мне все-таки случалось напороться на шипы.

Жизнь не бывает только черно-белой. В ней всякое встречается, и я с детства усвоил, что если любишь кататься, то приходится и саночки возить.

Я это говорю к тому, что первый из пережитых мною за всю мою жизнь приступ почечных колик настиг меня однажды вечером именно в Акапулько.

Весь день мне было как-то не по себе, но я не придавал этому особенного значения. Мне проще было думать, что это легкое недомогание, вызванное усталостью или стрессом, и оно быстро пройдет.

Я улегся в постель и уже почти уснул, когда возникла боль, ставшая вскоре невыносимой. Боль пульсировала и становилась все сильнее. Со мной такое было впервые, и это меня еще больше напугало. Когда не знаешь, что с тобой происходит, поневоле думаешь о самом худшем. Я уже решил, что меня парализовало. В какой-то момент я даже не мог шевельнуться. Стоило мне хотя бы моргнуть, как проклятая боль разрывала меня на части. Я безуспешно пытался дотянуться до звонка, чтобы вызвать кого-нибудь из своих. Дудки, как говорят в Мексике.

Из-за этой боли я не мог даже кричать. Так, не сомкнув глаз, напуганный, жестоко страдая и стараясь по возможности не двигаться, я провел всю ночь. Боже мой, какой же длинной она была!

Наконец, как обычно в шесть утра, меня пришли будить, чтобы я готовился к следующему съемочному дню.

Я попытался, но не смог даже пошевелиться. Немедленно вызвали врача. И съемки пришлось отложить.

Это был один из тех немногих случаев (за тридцать пять лет моей карьеры их не наберется и с полдюжины), когда я вынужден был по необходимости прервать работу. Со мной должно произойти что-то чрезвычайно серьезное, чтобы я перенес запись или съемки. В кино, в театре, на телевидении или во время записи диска – где бы то ни было. Я отменяю работу только в самом крайнем случае, когда другого выхода просто нет.

Правда, уже много лет у меня не было этих проклятых почечных колик (простите, я отвлекусь на минуточку, чтобы постучать по дереву).

За всю жизнь у меня было шесть приступов.

Я только что рассказал вам о первом из них и уверяю вас, что ничуть не преувеличиваю, говоря, что в тот раз я и в самом деле подумал, что меня парализовало.

Второй приступ случился в Швейцарии, в Монтрё, во время записи передачи для телевидения вместе с моей обожаемой Петулой Кларк и моим большим другом Сальваторе Адамо. Тогда никто ничего не заметил, поскольку это был уже второй случай, и я распознал симптомы, так что у меня уже не было панического страха перед неизвестностью, да и боль, к счастью, была намного слабее.

Третий самым драматичным образом настиг меня в оперном театре Буэнос-Айреса, во время исполнения песни «Аве Мария», которую нелегко спеть даже будучи в добром здравии. Так что, когда в середине песни меня одолели эти чертовы почечные колики... в общем, и рассказывать ничего не хочется. (Кстати, Росио Хурадо со своей матерью были в тот день за кулисами.) Самое плохое, что между первыми симптомами и кульминацией приступа почти не было промежутка. Появились режущие боли, а дальше все произошло молниеносно, и я, к изумлению моих музыкантов и ужасу своего менеджера, начал хвататься за боковой занавес сцены (который на нашем жаргоне называется «кулисы»), разворачиваясь при этом спиной к публике. Всякий раз, беря высокую ноту, я плакал, вцепившись в занавес и в призрак Энрике Рамбаля[36], слезами величиной с кулак, и одному Богу известно, как мне удавалось брать следующую. По счастью, концерт длился уже достаточно долго, и публика приняла это за эффектный финал. Занавес упал, и я остался висеть на кулисе, не позволяя никому даже дотронуться до меня. Потому что, сколько ни рассказывай об этом ужасе, тем, кто не переживал ничего подобного, этого не понять. Это как роды, только без ребенка. Меня отвезли в отель и занесли в мою комнату. С Божьей помощью, им удалось меня раздеть. У меня уже не было сил кричать, но боль не отступала, не позволяя мне даже стонать. Я лежал с полотенцем на поясе, которое держал за оба конца, чтобы оно не касалось кожи, поскольку любое прикосновение было невыносимым. Так меня и оставили с полотенцем и с болью. Номер запирать, естественно, не стали, потому что пошли вызывать врача. И вот в момент, когда на меня нахлынула жесточайшая, просто неописуемая боль, дверь резко распахнулась и появилась какая-то полоумная, которая буквально нависла надо мной. Я лежал, вцепившись в полотенце, а эта сумасшедшая вцепилась в меня, совершенно онемевшего от боли. Эта ненормальная явилась, чтобы я подписал для ее дочки свой галстук в горошек, который снял и бросил на сцене. Она его подобрала, и вот теперь во весь голос просила, чтобы я оставил на нем автограф для ее дочери. Я, как сумел, простонал: «Но, сеньора, я же умираю». И она мне ответила буквально следующее: «Хорошо, но сначала вы подпишите галстук для девочки». В перерыве между приступами я кое-как нацарапал несколько закорючек, и эта полоумная убралась туда, откуда пришла, столкнувшись в дверях с врачом.

Потом то же самое у меня случилось в Пуэрто-Рико. Появились симптомы, к несчастью, слишком хорошо знакомые. Мы с Наталией уже были женаты, так что я немедленно позвонил ей в Мадрид и сказал, чтобы она срочно прилетела в Пуэрто-Рико, поскольку у меня опять начинается «это». Наталия прекрасно знала, что значит «это», и прилетела первым же самолетом. Симптомы не усиливались, но и не ослабевали, и на следующий день я торжественно открывал театр Урис в самом сердце Манхеттена, на Таймс-сквер. Сразу же по приезде в нью-йоркский отель мы позвонили нашему хорошему другу, доктору Антонио Рамиресу де Лукасу. Было очень поздно, и у него дома никто не подходил к телефону. Мы не знали, что делать. Наталия приготовила мне очень горячую ванну – почти кипяток. Я улегся в нее, и боль потихоньку стала терпимее. Но лишь на короткое время. Поскольку Рамирес де Лукас не отвечал, Наталия попросила регистратуру отеля вызвать врача (не подозревая, какой из этого выйдет переполох).

Через несколько минут в дверь постучали. Явились двое здоровенных санитаров, больше смахивающих на игроков в американский футбол. Они заявили моей жене: «Мы приехали, чтобы забрать больного в клинику». Я очень хорошо помню, как сказал Наталии, чтобы она ни под каким предлогом не позволяла меня увезти. Бедняжка не знала, как защититься и не дать им забрать меня. В Штатах известно, когда ты ложишься в больницу, а вот когда ты оттуда выйдешь – неизвестно никому. Поэтому я пришел в ужас. На следующий день у меня было первое выступление. Я умолял: «Никаких больниц! Не разрешай им увозить меня, Наталия!»

Не представляю уж, что сумела сказать и объяснить этим санитарам моя жена. Я не знаю, какие слова она нашла, однако ей удалось твердо, но спокойно провести свой маневр «против американских больниц», и – они, сложив свои носилки, ушли восвояси.

Вот было б дело, если бы я написал статью под названием «Болеть в Нью-Йорке воспрещается», и ее бы опубликовали в ABC.

Было около шести утра, когда – о чудо – Рамирес де Лукас ответил на наш звонок. Он примчался в отель с несколькими завернутыми в салфетку «Клинекс» таблетками бускапина. Он не хотел терять времени на поиски аптеки. Вы не можете себе представить, что значило для нас появление друга-доктора в той неприятнейшей ситуации, в которой мы оказались.

Никогда еще я не принимал таблеток с таким удовольствием.


Еще один фильм, «Колодец» («El pozo»)[37], связан для меня с грустными воспоминаниями.

И еще для огромного количества людей.

Продюсером фильма был сам Бенито Перохо – великий человек, без которого нельзя было бы написать историю испанского кино, ибо без этой экстраординарной личности она бы вышла однобокой и осиротевшей.

Перохо был исключительным человеком, который сумел влюбить в себя всех – и коллег, и далеких от его профессии людей. Это его исключительная заслуга, потому что обычно продюсеры пользуются дурной репутацией. И немудрено – ведь именно они отвечают за эти проклятые деньги, и именно им приходится говорить «да» и «нет». Сказать «нет» – значит навлечь на себя неприятности и спровоцировать раздражение или даже ненависть. В общем, кинопродюсер самой природой своей должности обречен на то, чтобы его боялись, ненавидели или, в лучшем случае, превратно понимали.

Только не в случае с Бенито Перохо.

Это был порядочный человек, пользующийся любовью большинства окружавших его людей.

Я-то, по крайней мере, чувствовал к нему огромную любовь и уважение (а он из кожи вон лез, стараясь мне угодить). И еще больше оценил его после его смерти. Сейчас объясню.

К несчастью для всех нас, Бенито Перохо умер через три недели после начала съемок фильма «Колодец». Его смерть застала нас всех врасплох. Я, охваченный одновременно печалью и беспокойством, уже думал, что вся затея с фильмом пойдет прахом. Может быть, это было проявлением эгоизма и непочтительности с моей стороны, но пусть первым бросит в меня камень тот, кто безгрешен.

Бенито был щедрым и, кроме всего прочего, даже после смерти оказался порядочным человеком. Все, что он наметил при жизни, было выполнено, несмотря на то, что его уже не было с нами.

Он не только предусмотрел все, чтобы съемки фильма были завершены и чтобы он вышел на экраны, но и чтобы мне в первую очередь оплатили мои двенадцать съемочных недель.

Думаю, что к этому уже не нужно ничего добавлять.

Есть люди, оставляющие в жизни неизгладимый след. Честность Бенито Перохо всегда была для меня примером для подражания в моей профессиональной деятельности.

Я могу долгими часами говорить о своих отношениях с кинематографом. Но всему есть предел. Так что оставим это до более подходящего случая.

Не забывая, конечно, что кино все еще у меня в долгу.

И что я всегда прощаю, но никогда не забываю.


## Глава XXXVI. Обе Америки. Синтез целой эпопеи


А сейчас я расскажу вам об Америках. Но на этот раз мне придется пожертвовать скромностью ради правды. Тем не менее, не пугайтесь, я постараюсь остаться рассудительным, насколько это возможно. Простите, если не получится. Хотя, как пишет в одной из своих книг мой большой друг Педро Руис, «звезда сцены – это "хроника объявленного тщеславия"».

Чтобы вас не обременять, и просто по причине нехватки места, я попробую объединить мой весьма богатый, просто богатейший американский опыт в несколько маленьких главок, безо всякого уважения к реальному времени, словно все это было одним феноменальным приключением, где все даты размыты, а места все слились воедино. Заранее приношу свои извинения за столь вольное обращение со временем и надеюсь, что все изложенное будет все же иметь для вас несомненный интерес. Я собираюсь говорить не только про успехи, овации и великолепные приемы, но и про те неприятные моменты, с которыми мне пришлось столкнуться, про друзей, которых я обрел, и людей, пытавшихся воспользоваться моей порядочностью... В общем – про обе стороны медали.

Я уже потерял счет моим поездкам за океан. Было время, когда я летал туда и обратно по три-четыре раза в год и больше. Это просто безумие. Безумие карьеры, которой стукнуло уже тридцать пять лет. Тридцать пять лет общения с американским народом. Тридцать пять лет взаимной любви.

После первых гастролей в нью-йоркском Медисон-сквер-гарден, о которых я уже рассказывал, начался круговорот стран, штатов и городов – от Огненной Земли до Канады и от Канады до Огненной Земли, так что и рассказ мой выйдет хаотичным.

Однако, к делу.

Я с налету покорил Аргентину и основательно по ней прошелся. На частном самолете меня доставили для участия в телемарафоне программы «Sabados Circulares», которую вел Пипо Мансера, и где я выступал с такими звездами, как Марисоль и Фрэнк Синатра; в программу было включено видео из Соединенных Штатов. Все эти передачи были черно-белыми (цветное телевидение появится еще очень нескоро). В прямой трансляции участвовали также аргентинская киноактриса Сусана Ринальди, Бриджит Бардо и Ален Делон, специально приехавшие из Парижа (ходили слухи об их помолвке). Я закрывал программу в прямом эфире и оставался на экране более получаса. Мое появление на канале произвело большой эффект; по правде говоря, я даже немного испугался. Возможно, это был мой последний настоящий испуг. Ведь человек ко всему привыкает. Помню, что люди не давали проехать автомобилю, в котором я находился, и были приняты чрезвычайные меры безопасности. Несколькими строками выше я, признаться, чуть слукавил: к таким многолюдным встречам привыкнуть невозможно.

В тот раз, помимо телешоу, я дал несколько концертов в Театре оперы.

Мне не раз приходилось бывать в Аргентине, и чего там только не случалось.

Грандиозные концерты в «Рексе», «Колизее», Опере, на Бродвее и в Луна-Парке (которые я никогда не забуду), и в других местах, куда я много раз возвращался после моего дебюта на 13 телеканале.

Год за годом я участвовал в программах с моей любимой аргентинской киноактрисой Миртой Легран.

Моя застенчивость стала причиной невероятного смущения, когда меня весьма помпезно встретили в аэропорту Эсейса[38] и повезли в отель в машине с открытым верхом, а мне приходилось приветственно кланяться налево и направо людям, которые толпились на улицах и приветствовали меня, словно какого-нибудь политика, ведущего предвыборную кампанию: «Ты божественен, ты – настоящий король!» И хотя я прятался за очками, но телекамера постоянно показывала меня крупным планом, так что я не мог шевельнуть ни единым мускулом, и мне всю дорогу пришлось улыбаться.

День, когда президент Аргентины Менем пригласил меня и Орнеллу Мути на завтрак в свою резиденцию в «Оливос». Он подарил Орнелле лошадь, на что она ответила, что не любит животных.

В другой день моей гримерше, Кармен Мартин, пришла в голову идея загримировать меня и приклеить усы, чтобы никто меня не узнал, когда я появлюсь на улице Флорида, чтобы посмотреть фильм «Смерть в Мадриде». Но стоило мне лишь выйти из машины, как кто-то закричал: «Смотрите, переодетый Рафаэль!» Я удалился пристыженный.

Кажется, я уже говорил о том, что поначалу мне было ужасно лень ехать в Америку, поскольку я еще не имел четкого представления о расстояниях. Например, откуда мне было знать, сколько часов лёта от Кито до Каракаса? Вскоре я все это узнал. Я измерял расстояния часами, необходимыми на перелет из одного места в другое. Сегодня я, пожалуй, смог бы нарисовать карту обеих Америк с закрытыми глазами. Но тогда...

Из Аргентины я улетел в Перу. Та же история.

Потом в Венесуэлу, и снова то же самое.

В Колумбии меня встречали чуть ли не с такими почестями, с какими встречают главу государства. Меня предупредили, что Богота находится высоко над уровнем моря, однако я не придал этому ни малейшего значения. Какое мне дело до высоты! В день прибытия я дал концерт, на котором присутствовал президент Колумбии. Это был торжественный ужин с VIP-персонами. Я продержался до четвертой песни. Помню как сейчас, это была песня (чья бы, вы думали?) Маноло Алехандро – «Не возвращайся».

Тут высота дала-таки себя знать, и я потерял сознание. Это был самый короткий из моих концертов – всего четыре песни. Ужас какой-то! На следующий день меня повели в парк покататься на велосипеде, чтобы мой организм адаптировался к резкой смене высоты. Ну, я и покатался, хотя до этого никогда не садился на велосипед. (Так же, как в Акапулько проплыл двести метров, не умея плавать.) Вы уже знаете, что мое безрассудство не имеет границ. Словом, я проехался на велосипеде, и моя акклиматизация в этом городе прошла успешно. Так, словно я здесь и родился. Больше я никогда не чувствовал себя в Боготе плохо.

В отличие от Боливии.

Впервые приехав туда, я совершенно забыл, что Ла-Пас находится на высоте 3705 метров над уровнем моря, и под конец концерта, на песне «Сокол», просто рухнул на пол. Из театра меня вынесли, как триумфатора, на плечах – но к машине скорой помощи. Естественно, в следующие мои приезды я вел себя куда более осторожно, и таких проблем больше не было.

В Уругвае телестудия была такой маленькой, что объектив почти упирался мне в лицо, а от камеры сверху мне приходилось буквально отбиваться руками. А публика сидела на полу. В ту пору телевидение в Латинской Америке было еще в пеленках. Однако прошло совсем немного времени и, благодаря творческим способностям и уму моих американских братьев, их телевидение стало гораздо лучше, чем в странах, где оно появилось намного раньше.

В ту первую поездку я объехал всю Латинскую Америку, кроме Чили. Эти гастроли иначе не назвать, кроме как безумной авантюрой. Выходящей за всякие рамки. В тысяче разных мест меня стали называть «Приемным сыном» или «Любимым сыном» или «Любимым приемным сыном».

Во время того моего первого изнурительного турне мне довелось побывать во многих уголках Америки, и везде я чувствовал себя как рыба в воде. Я никогда не устану радоваться тому, что решился пересечь океан.

Это было, есть и всегда будет неким чудом. Столько поездок! И каждый раз – все тот же энтузиазм. Все та же взаимная отдача.


Мое первое появление в Мехико было весьма скромным, даже слишком. К тому времени я уже привык к шумным и многолюдным встречам. Я не подумал о том, что два часа ночи – не слишком подходящее время для любых визитов, в особенности если ты хочешь, чтобы тебя встречала толпа восторженных поклонников. В такое время люди обычно видят уже десятый сон, сладко нежась в постели. Нельзя надеяться на то, что кто-нибудь помчится в такую рань в аэропорт встречать певца, впервые приехавшего в страну, пусть даже и столь знаменитого, каким я был уже к тому времени.

Иногда мое профессиональное честолюбие и желание завоевать признание, любовь и восхищение всего мира заставляли меня – тогда, теперь-то уже нет – терять чувство реальности.

Мы делали посадку в Бостоне – вполне обычное дело по тем временам на регулярных рейсах из Испании в Мексику, – и по прибытии обнаружилось, что все чемоданы нашей группы пропали.

Именно так, вы не ослышались.

Ну и как я должен был дебютировать в Мехико без своей одежды? К счастью, мое раздражение не успело еще добраться до точки кипения, как нашелся чемодан с партитурами. Не хватало нам еще и петь на слух.

Я дебютировал на следующий день в «Эль Патио», очень престижном зале, который много лет до этого был закрыт. Последней здесь выступала Эдит Пиаф. Да, да – опять Она!

«Эль Патио» долгое время не работал в связи с проблемами его многочисленных и весьма разнообразных владельцев. Они менялись один за другим. Поговаривали, что такое помещение уже не пользуется спросом, что люди все реже выбираются из своих домов и не желают тратить свои песо для походов в дорогие заведения, чтобы посмотреть дорогостоящие шоу, которые можно бесплатно увидеть по телевизору... Именно этим объяснялось то, что «Эль Патио» долгое время простоял закрытым. Причина же того, что очередной его владелец предоставил его лично мне, крылась в том, что он не мог его содержать. Расходы превышали доходы.

Я же заставил «Эль Патио» работать. Благодаря мне он снова, как и раньше, стал лучшим залом всего федерального округа Мехико.

Я бы даже сказал, всей Мексики, нисколько не опасаясь, что кто-то мне возразит.

Первым моим непременным условием – «либо так, либо никак» – было петь в «Эль Патио». И понятно, что если организатор турне не мог арендовать зал, ему не оставалось ничего другого, как его купить.

Все уже знали, что Рафаэль не будет петь нигде, кроме «Эль Патио».

В то мое первое пребывание в Мексике зал «Эль Патио» принадлежал сеньоре, с которой у меня также был контракт. В нем было оговорено два ежедневных выступления. Настоящая потогонка. Через несколько лет я оставил лишь одно.

Как бы то ни было, но этот зал мы получили.

Я оказался в Мехико! Пока я был еще далек от страстной идиллии, которая позже возникнет между мексиканской публикой и мной. Или моим «сценическим героем».

Наконец-то я ступил на мексиканскую землю. В чем был одет... но с партитурами.

Меня чуть удар не хватил, когда с наступлением утра я четко и ясно осознал, что у меня нет ни единой задрипанной вещи, чтобы надеть на свой дебют, так много значивший для моей карьеры.

Едва открылись первые магазины, мои люди, не сказав мне ни слова, чтобы совсем уж не накалять ситуацию, пошли купить мне хоть что-нибудь. Вот по этой вполне прозаической причине, с учетом спешки и острой необходимости приобрести хоть что-то, мне и пришлось выйти на сцену во всем черном. С тех пор это мой фирменный стиль. Такие дела!

Не имея времени на пошив необходимой одежды, мне пришлось брать готовую, которая была либо слишком велика, либо, наоборот, мала. В конце концов, мне купили черные брюки, которые, конечно же, были мне великоваты, и рубашку, тоже черную.

Так что петь я вышел в плохом настроении и в неудобной одежде.

Тот вечер моего дебюта в Мехико запомнят навсегда, и я тоже буду хранить его в своем сердце до конца моих дней.

Мне аккомпанировал оркестр, собранный из местных музыкантов. Не скажу, что хороший, но и не плохой. Нормальный... ну, ближе к хорошему. К счастью, им дирижировал Маноло Алехандро, выжавший из него все, что было в человеческих силах. Все до последней капли.

На той премьере публика встретила меня отчужденно и настороженно, но в этой настороженности читалось напряженное ожидание решения загадки – кто же на самом деле этот парень, о котором так много и так хорошо говорят? Великий вопрос, не без доли скептицизма, который можно было сформулировать так: «Кто же он, о ком так много разговоров в других странах?»

Мексиканец, как и мы, испанцы, считает себя не похожим на всех прочих. Он – из совсем другого теста. И его абы чем не удивишь.

Публика на мое выступление собралась, как говорят в нашей среде, «избранная». Я бы даже сказал, чересчур, для моих-то нервов и душевного состояния в тот вечер. Кроме того, я приехал, опьяненный успехом и переполохом, который устроил в остальной Америке: ажиотаж в Эквадоре, где я давал по три концерта в день, в Панаме и Санто-Доминго, помимо стран, уже названных ранее.

И тут произошел один из самых любопытных случаев за всю мою артистическую жизнь. Начался концерт, и я стал петь как всегда, с обычной самоотдачей, – пожалуй, даже большей, чем обычно, – окруженный холодным, в лучшем случае выжидательным молчанием этой публики.

Я спел первые песни, однако то, что я прочитал на лицах зрителей, мне нисколечко не понравилось. Более того, меня это ужасно задело. Я был почти что в ярости.

Они вежливо, но сдержанно аплодировали. Словно все происходящее их не касалось. Они как будто говорили: «Ну да, этот мальчишка поет хорошо, но не настолько же. Парень – ни красавец, ни урод, ни высокий, ни низкий, и жестикулирует сверх меры... почему вокруг него столько шума?»

Не то чтобы это бросалось в глаза, но я в своем деле не новичок, я прочитал это все на их лицах, и даже более того. Чем дольше я пел, тем яснее видел, что эта публика так же далека от меня, как я от нее. Я уже совсем начал падать духом. Попытался найти объяснение такому равнодушию, но единственное, что мне пришло в голову, так это то, что до меня эти люди привыкли к выступлениям пары-тройки испанских артистов псевдонародного стиля, обильно увешанных перстнями, золотом и стеклярусом. Наверное, я здорово разочаровал их, – подумал я, – выйдя весь в черном, и даже не в костюме, а просто в рубашке и брюках, без всяких побрякушек и даже без часов... Да, конечно, именно это они и подумали.

Вот так я истолковал их поведение. Как назло, речь шла об избранной публике, как я уже сказал раньше: мексиканских кинозвездах Марии Феликс, Грегорио Валенштайне (продюсере, о котором я уже упоминал, столь любимом моей матерью за подарок, оплаченный на самом деле из моего кармана), Сильвии Пиналь, о самом Марио Морено Кантинфласе, Игнасио Лопесе Тарсо и прочих, представлявших «высший свет» Мексики.

Во время исполнения первых песен я ощутил такую неприязнь и равнодушие зрителей, что их высокомерное поведение начало меня возмущать. «Какого… я делаю здесь, перед этой шайкой "знатоков", которые не то что слушать меня не желают, а даже не удостаивают взглядом?» Моя голова была уже как паровой котел. Вот-вот взорвется.

Может показаться, что все рассказанное мною длилось целую вечность, на самом же деле все пролетело стремительно, не больше чем за двадцать минут.

Для меня это было непостижимо. Если им так хотелось заполучить Рафаэля, то откуда такая антипатия? У меня в голове не укладывалось – так настаивать, давить на меня, сделать все возможное, чтобы убедить меня дебютировать в Мехико... ради вот этого? Бред какой-то!

Во время одного из уходов со сцены, после шестой или седьмой песни, я решил, что мне ничем их не пронять, на них не подействовало бы даже, если бы я вдруг начал петь, стоя на голове.

Мои люди уже не решались на меня взглянуть. Они были поражены не меньше моего. Я вернулся за кулисы, бормоча: «Это не для меня. Мы ошиблись. Я ошибся. Какого… я так ошибся? Кто-то же заставил меня ошибиться! Кто у нас дежурный Иуда?»

И когда моя злость достигла предела, интуиция, как это часто бывало, подсказала верное решение, и меня вдруг осенило. Сейчас я в один миг все улажу.

Маленький Эль-Ниньо[39] в большой беде! Ну ничего, сейчас они у меня попляшут! Кое-кто из моей команды в изумлении воззрился на меня так, что глаза из орбит чуть не вылезли.

Я сказал – про себя или вслух, уж не помню: «Сейчас выйду и спою им без микрофона». (Многие помнят, наверное, что такое пение без всякой поддержки и технических ухищрений не раз помогало мне зажечь самую разномастную публику, когда я был еще неоперившимся юнцом и мне приходилось довольствоваться мерзкими пьяницами, рождавшимися и умиравшими за стойкой бара у театра «Кальдерон».)

«Это последний козырь, – подумал я. – Если не сработает, если и это их не проймет, значит, ничего не поделаешь. Ну и ладно. Не стоит перед ними в лепешку расшибаться».

Потому что такого вообще не должно было быть. У этих людей какие-то очень свои «представления о прекрасном».

В конце концов, я был артистом, которого обожали по всей Европе, на Ближнем Востоке, в Нью-Йорке. Я пел в парижской «Олимпии», в лондонском «Палладиуме», везде, где мне хотелось... Если только хотелось. Я был значимой фигурой для более чем половины мира, а мои первые фильмы били рекорды кассовых сборов. Я заставлял стоя аплодировать мне зрителей всего этого континента, в Медисон-сквер-гарден, в Оперном театре Буэнос-Айреса, в зале Колон Боготы...

И я должен проглотить такое нестерпимое отношение этой публики?

«Ну и ладно, – подумал я, наконец, – зачем я должен это все терпеть?»

Я вышел и запел без микрофона, вкладывая в свою песню и в голос всю накипевшую во мне ярость. Я как им, так и себе давал последнюю возможность – выйдя к ним вот так, с обнаженным голосом. И тут эта публика, такая элегантная в своем равнодушии, вежливая и в то же время отстраненная, вся такая расфуфыренная, но – черт побери! – такая холодная, словно желавшая заморозить мою душу... публика, которая, должно быть, считала себя самой лучшей и авторитетной на всем этом огромном континенте от Аляски до Огненной Земли, услышав, как я пою без всяких подпорок, без аппаратуры, полагаясь лишь на силу и накал своего голоса, взорвалась вдруг немыслимым энтузиазмом, овациями и криками «браво».

Я закончил песню посреди всеобщего безумия этих недавно еще столь «надменных» мексиканцев.

Движимый порывами души, возможно, необдуманными и чересчур дерзкими, но всегда искренними, которые возникают у меня, когда я нахожусь на пределе, я, едва сдерживая гнев, ушел со сцены, – может быть, даже не очень вежливо, не удостоив публику взглядом и не поблагодарив ее за внезапный взрыв восторга. За кулисы или в гримерную – не помню точно.

Вместе с моей командой был мексиканский журналист, которого я, ослепленный яростью, не заметил. И вот – туда, куда я там ушел, – заходит менеджер зала «Эль Патио» и восклицает:

– Выйдите поприветствовать их, сеньор! Пожалуйста, выйдите. Зрители стоят.

Я взглянул на него с почти ледяной холодностью и ответил:

– Стоят, говорите? Стоя они должны были меня встречать!

У того неизвестного журналиста, единственного свидетеля этой сцены, вмиг образовалась готовая эксклюзивная сенсация и заголовок к ней. Должно быть, он уже со всех ног несся в редакцию своей газеты – ни больше ни меньше как «Вестника Мехико», – чтобы написать: «Явился Эрнан Кортес».

Когда эта газета с таким заголовком на первой полосе попала ко мне в руки, я не знал, смеяться мне или плакать. Хотя я быстро успокоился, поскольку счел это, в некотором смысле, преувеличенной метафорой. Конечно: разгневанный испанец, с головы до ног одетый в черное, вовсю командующий, властный... ну вылитый Эрнан Кортес!

В день выхода статьи не то чтобы «Эль Патио» был полон, нет. За вход шли настоящие сражения. Причем сражения не в переносном смысле, какое там! – самые натуральные драки. Сеньору Гомесу Тобару, менеджеру «Эль Патио», еще никогда не приходилось так потеть и подвергать свою жизнь такой опасности, как в тот день и во все последующие, когда он пытался угодить своим клиентам.

Задавшись целью продемонстрировать мне свое бесконечное восхищение, которым они уже прониклись, зрители взяли моду кидать мне под ноги салфетки, чтобы я прошелся по ним, подбирая их потом со сцены и храня, словно это были сокровища ацтеков. Надо было это видеть, чтобы поверить! А чтобы этого безумия не показалось мало, дамы вскоре начали бросать мне свои меховые манто. Тоже лишь для того, чтобы я хорошенько по ним потоптался! Я все же старался этого не делать. Ладно уж салфетки. Но манто – это слишком. Too much.

На самом деле отсутствие взаимопонимания с мексиканцами, которых я, как всем известно, обожаю, длилось лишь двадцать минут того первого вечера.

Должен сказать, что вся эта история с Мехико и его жителями имеет для меня такое значение, исполнена такого глубокого смысла и очарования, что рассказать ее практически невозможно. Моя первая поездка и дебют там были самой высокой планкой, взятой за всю мою карьеру. Чем-то из ряда вон выходящим.

В качестве маленького примера того, что еще бывало, расскажу одну историю. Для одной из песен моего репертуара под названием «Мой подарок» я приобрел несколько маленьких тряпичных кукол и каждый вечер после окончания песни стал дарить одну куклу тому, к кому обращался во время исполнения. Не хочу даже рассказывать, какие драки вспыхивали из-за этой куклы. Через несколько дней после этой удачной выдумки в отель и в мою гримерную начали приходить записки, в которых некая «очень важная» персона просила, чтобы я вручил куклу другой «еще более важной» персоне, которая будет сидеть за таким-то столиком на таком-то месте. «Очень важная» персона добавляла, что будет мне весьма за это признательна, так как нуждается в благосклонности этой «еще более важной» персоны. Мне пришлось отказаться от своего тряпичного партнера, поскольку дошло уже до того, что мне стали предлагать тысячи долларов за злополучную затею. Но поскольку я ужасно вредный, то достаточно было указать мне, кому я должен отдать эту куклу, как я, спев песню «Мой подарок», поглядывая на указанную личность и заигрывая с ней, в тот момент, когда куклу надо было вручать, отдавал ее сидящему рядом или за его спиной. Получите! Меня не купишь!

Как же страстна и величава была та публика! Как теплы были ее овации! Каким энтузиазмом были заряжены ее «браво!».

И так вечер за вечером. Там начался первый из моих невероятных сезонов.

Я вскоре продолжу свой рассказ о любимой, обожаемой и бесконечно близкой мне Мексике. Стране, где я чувствовал себя ближе всего к небу. Где я думал, что стоит лишь мне протянуть вверх руку, и я смогу достать звезду, чтобы положить ее в карман и больше никогда не ощущать холода.


Мы улетели в Пуэрто-Рико. Поскольку это была моя первая поездка по Америке, я еще был полным профаном в тамошнем климате. Благодаря чему часто попадал в довольно забавные ситуации. В аэропорту города Сан-Хуан, когда открылась дверь самолета, перед многотысячной толпой поклонников, – а это была самая многолюдная встреча, какую помнят на острове, – я с улыбкой в поллица предстал в огромной шубе. Поняв, что выгляжу совершенно нелепо (в тени было градусов сорок), я сразу же сбросил шубу и потянул ее за собой по земле, чтобы ее не было видно и никто не мог меня в ней сфотографировать. Вот так необычно начались мои отношения с Пуэрто-Рико. Отношения, основанные на любви, длящейся и поныне.

Оттуда я поехал в Коста-Рику, Гондурас, Сальвадор, Гватемалу, Парагвай и Никарагуа.

Итак, мы приземлились в Манагуа.

Лил дождь. Аэропорт, как и все остальные, был заполнен ожидавшими меня людьми. Меня посадили в машину. Я попросил Хуану Биарнес поехать со мной. Мы выехали на шоссе, но в противоположном городу направлении. За рулем сидел военный, рядом с ним – другой, с оружием. Я спросил, куда они меня везут. Мне ответили, что господин президент (Сомоса) приказал доставить меня в дом в таком-то городе, где мне будет спокойнее. Мы с Хуаной досадливо переглянулись, но промолчали. «А мои музыканты, моя команда?» – спросил я. Напарник водителя ответил, что они поехали в какой-то отель в городе. Меня это очень удивило, и я попросил их отвезти меня туда, где находится моя группа, поскольку мы всегда селились в одной гостинице. Мне отказали. Сказали, чтобы я ни о чем не беспокоился, что мой багаж доставят в этот дом, ну и тому подобное.

Мы приехали в довольно уединенное место посреди поля. Хуана осталась в моей комнате, поскольку на ее двери не было замка, и она боялась. Изрядно озадаченные, мы провели там в ожидании известий несколько часов. Было слышно, как снаружи веселятся солдаты, играющие в карты. После того как принесли мои чемоданы, водитель сказал, что президент ожидает меня. Что в мою честь устроили праздник. Я позвонил Пако Гордильо, находившемуся в отеле, и попросил, чтобы Маноло Алехандро и музыканты пошли прогуляться, так чтобы никто не смог найти их и привести на этот праздник. Я не желал петь перед этим сборищем. Я хотел бы пояснить, что мне всегда было страшно неловко петь, так сказать, в «petit comite»[40]. Худшее, что можно мне устроить, – это сказать что-нибудь вроде «Ну-ка, Рафаэль, спой нам что-нибудь». Для меня нет ничего ужаснее этого, и я всегда отказываюсь, наживая себе неприятности, но было бы еще хуже, если бы я поддавался на подобные просьбы. Я пою только на сцене.

И вот нас повели на вечеринку. Там был Сомоса, его жена, его министры и компания его друзей. Хуана пришла в ужас, видя, что творится со мной всякий раз, когда меня просили спеть. Давление на меня было очень жестким. Обстановка мне совершенно не нравилась. Все было каким-то извращенным... не знаю, как вам это объяснить. Я видел вещи, которые мне были абсолютно не по нутру, и думал, как бы не случилось еще чего-нибудь похуже. В тот момент я решил, что не буду выступать в Манагуа, но нужно было устроить так, чтобы контракт разорвали именно они. И вдруг, как назло, появляется Маноло Алехандро, которого разыскали в отеле. Естественно, мне пришлось петь. Кто бы рискнул отказаться?

Когда нас отпустили домой, Хуана осталась ночевать у меня. Она боялась, что солдатам, которые к тому времени уже изрядно набрались, придет в голову какая-нибудь глупость. На следующий день мы поехали в театр, и как только я вышел на сцену, то понял, что они все-таки нарушили условия контракта: устроили трансляцию концерта по радио. В один из перерывов между песнями я сказал об этом Гордильо, который мигом нашел нотариуса для аннулирования документа. И хотя у меня оставалось еще два выступления в этом городе, в ту же ночь мы решили, что завтра, с утра пораньше, покинем эту страну. Я договорился с Пако, что он будет ждать меня у входа в аэропорт, чтобы сесть в самолет до Майами, вылетающий на рассвете.

Наша стража еще спала, когда рано утром мы с Хуаной тайком выбрались на проходившее рядом с домом шоссе, чтобы поймать такси.

В аэропорту нас ждали Гордильо и вся команда с посадочными талонами. Когда я проходил иммиграционный контроль, полицейский сказал мне:

– Мы слушали Вас вчера вечером по радио. А сегодня собираемся увидеть Вас в театре. А Вы летите в Майами – как же так?

– Я улетаю, но сегодня вечером вернусь, – ответил я. (От Манагуа до Майами два часа лёта.)

Как только мы взлетели, и часть моей команды уже успокоилась, поскольку мы покидали страну, голос стюардессы вернул меня к мрачной действительности: «Господа пассажиры, наш самолет, совершающий рейс до Майами, по техническим причинам сделает посадку в Сальвадоре». Я похолодел и сказал своим ребятам: «Меня поймали. Отсюда я не выйду».

Мы действительно приземлились в Сан-Сальвадоре. Все пассажиры вышли. Стюардесса подошла ко мне и сказала, что если мне не хочется, мне незачем покидать свое кресло. Я продолжал сидеть, но в эту минуту в салон вошла группа вооруженных людей. «Рафаэль Мартос, будьте любезны. Выйдите».

Я вышел. Естественно.

Я подумал, что из Никарагуа был звонок в Сальвадор. Попросил, чтобы позвонили испанскому послу и попросили его приехать. Меня увели в зал для транзитных пассажиров, а через четверть часа там начали собираться представители прессы – радио, газет, телевидения. Им не разрешали войти, но журналист одной из радиостанций просунул через жалюзи микрофон и попытался вытянуть из меня хоть какое-нибудь заявление. Пока я ему отвечал, уж не помню на какие вопросы, он предложил мне сигарету. Я отказался (тогда я не курил). В ту же секунду журналист объявил в микрофон: «А теперь Рафаэль отказывается от сальвадорской сигареты». Ситуация складывалась не из приятных...

Полицейский открыл двери и сообщил пассажирам, что все, кроме меня, могут вернуться в самолет. Я сказал своей команде, чтобы они летели, и что мы встретимся уже в Майами.

Испанский консул, который приехал в аэропорт и вел переговоры с властями, сказал, что ничем не может мне помочь в решении моей проблемы.

Я приготовился к худшему.

Я видел, как взлетел самолет, увозящий мою команду, а я, совершенно подавленный, остался один в этом крохотном зале ожидания. Со мной оставался полицейский, охранявший дверь на летное поле. Через какое-то время я нехотя, словно мне не очень-то и надо было, спросил его, в котором часу следующий рейс на Майами. Он ответил, что через несколько часов будет последний рейс компании «Панамерикан».

Увидев, как садится американский самолет, я подошел к охраннику, отдал ему совсем недавно подаренные мне золотые часы и две тысячи долларов, лежавшие в кармане, и сказал: «У меня больше нет. Пожалуйста, открой мне дверь». Он открыл ее, я выскочил и помчался к самолету, взбежал по трапу, ворвался внутрь и на ужасном английском объяснил командиру экипажа, что происходит. Парочка полицейских на взлетной полосе, видевших, как я поднимался, приказали мне немедленно выйти. Командир успокоил меня и сказал им, что самолет является территорией Соединенных Штатов, так что здесь у них нет никаких прав.

Я облегченно вздохнул.

И приземлился в Майами. Впервые я там поспал. (Кто бы мог сказать мне тогда, что через несколько лет у меня будет свой дом на Ки-Бискайне, чудесном островке в десяти минутах от города, и что мои дети часть своего университетского образования получат именно там.)

Потом я, разумеется, без всяких проблем десятки раз возвращался и в Никарагуа и Сальвадор.


Чили.

Аэропорт Пудауэль.

Куда уж дальше.

Когда я предстал перед толпой, которая в тысячи глоток выкрикивала мое имя, мне показалось, будто я снова вернулся в Барахас после конкурса Евровидения.

Только здесь, пожалуй, было покруче.

Чтобы дать вам хоть какое-то представление об этом приеме, скажу, что за несколько недель до моей поездки английское посольство в Сантьяго обратилось к Гордильо с просьбой не совмещать мой приезд с прибытием королевы Елизаветы II, собиравшейся сюда с официальным визитом.

Я видел лишь головы, целое море голов. С одной стороны – полиция, с другой – люди с испанскими флагами и плакатами, на которых было написано мое имя и слова «мы тебя любим», «добро пожаловать в Чили», «навеки твои» и тому подобное. Мой приезд транслировали все каналы телевидения и радио страны. Когда удалось, наконец, протолкнуться к машине, которая должна была отвезти меня в Сантьяго, я мог видеть лишь толпу телохранителей... и, как всегда, опасался, как бы чего не произошло.

По обеим сторонам шоссе от аэропорта до отеля «Каррера», где я должен был остановиться, стояли десятки тысяч (а может, и сотни тысяч) приветствующих меня людей.

Я ко всему был готов, так как испанский посол, Мигель Лохендио, предупредил меня, но только не к тому, что я увидел.

По правде говоря, мне никогда еще не доводилось видеть ничего подобного, да и вряд ли еще придется.

В отеле меня провели в отведенные мне комнаты. Мне захотелось выйти на балкон, чтобы поприветствовать людей, заполонивших огромную площадь, и потом каждое утро они ждали, что я выйду поздороваться с ними. Там собиралась целая толпа народу и скандировала: «Выгляни, выгляни, выгляни!..»

На этой же площади стоял дворец «Ла Монеда», в котором работал президент, и поскольку шум и толпа ему мешали, он попросил испанского посла, чтобы меня переселили в другой отель. Лохендио ответил, что с этим нет никаких проблем и меня переведут в шале[41], предоставленное мне оппозицией, чтобы я мог жить спокойно. В итоге президент велел мне остаться в отеле. Мы же тем временем, в ожидании окончательного решения, то собирали, то разбирали чемоданы. Как всегда, в сопровождении представителей посольства, мы поехали на площадь Педро де Вальдивия, где на балконе, в присутствии тысяч и тысяч людей мне вручили медаль города. Я возложил к памятнику Вадьдивии венок, от которого вскоре не осталось даже проволочного каркаса.

После этого каждый день при входе и выходе из театра Кауполикан мне приходилось сталкиваться с возбужденной публикой.

Всякий раз, и по сей день, когда я приезжаю в Чили, публика всегда ведет себя по отношению ко мне «чересчур». И на фестивалях в Винья-дель-Мар, где я присутствовал в качестве почетного гостя, и на всех моих выступлениях по всей стране... Всегда «чересчур».


Я же предупреждал вас, что в своих рассказах об Америке я не смогу быть скромным. Я пытался, но думаю, у меня не очень получилось. Так было, и так есть.

Ладно, сейчас я успокоюсь и снова вернусь в Мексику.

Есть люди, совершенно не похожие на людей. В нашем представлении они кажутся богами, совершающими свои поступки с такой уверенностью и таким безразличием, которые мы, уж не знаю почему, приписываем божествам. Например – Ава Гарднер.

Но есть и другие, к которым не применимы никакие возможные мерки или сравнения с окружающими. Люди, стоящие гораздо выше реальных мерок. Те, кто производит впечатление намного большее, нежели в реальной жизни представляют их лица, тела или занимаемое положение. Люди не «похожие на богов». А и в самом деле боги. Они полностью погружены в свою божественность. Эти боги оказывают нам милость своим присутствием на этой Земле, потому что им так хочется; потому что, глядя на все с высоты, коль скоро они снисходят до этого, они нас не замечают или, в лучшем случае, терпят – словно они одни в этом мире.

Представителей этого «вымирающего» вида осталось совсем мало.

Я расскажу вам о Донье. О мексиканской киноактрисе Марии Феликс. За всю свою жизнь я не сталкивался – и думаю, что больше уже не встречусь, – с таким сверхчеловеческим феноменом, как тот, что воплотила в себе божественная Мария Феликс.

Вся Мексика зовет ее Донья, и вся Мексика благоговейно почитает непреложную и не подлежащую обсуждению истину: Донья – это Мексика. Не то чтобы она ее представляла – нет, это как-то слишком легкомысленно. Она ее всю вобрала в себя, впитала целиком, сделала своей, и никто и никогда не поставит под сомнение сказанное: Мария Феликс – это Донья, а Донья – это Мексика, и Мексика вся уместилась в Донье. Мария Феликс, величайшая из великих.

Во время одного из своих выступлений в «Эль Патио» я потребовал, чтобы мне оставляли больше места для сцены, поскольку владельцы, видя, сколько народу каждый вечер остается на улице, решили поставить такое множество столиков, что мое жизненное пространство свелось к минимуму. Когда я выступаю, полностью погрузившись в свою стихию, мне необходим простор. Я категорически запретил им обкрадывать мое пространство – сцену – дополнительными столиками. Сетуя и извиняясь, они поспешно выполняли мое требование.

Но в следующий раз, когда я возвращался, в зале опять стояли дополнительные столики, занимая мою священную территорию.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды, сытый по горло этим издевательством, я не явился вместе с моим менеджером намного раньше обычного времени, еще до появления публики, и не заставил убрать мешающие мне нелегальные столы и стулья. Мне пришлось повторять этот ритуал несколько дней подряд, пока они не поняли, что со мной эти номера не проходят, и шутить я с ними не собираюсь. Кстати, когда дело касается профессиональных интересов – тут никаких шуток.

Но однажды появилась Донья, как обычно, с многочисленной свитой своих верных поклонников.

В зале яблоку было негде упасть, но зная, что никто, даже сами архангелы, ни в чем не смогли бы отказать Донье, я вызвал своего менеджера и попросил его поставить необходимое количество столиков на то место, которое мне с таким трудом удалось отвоевать. Эти манипуляции вызвали весьма яростные протесты счастливчиков, которым были обещаны места у самой сцены. Наконец дополнительные столики поставлены, накрыты, тарелки и приборы заняли свои места, но... (тут вмешались законы физики, которые явно ничего не знали о Доньях) к этим столикам было ни с какой стороны не подойти, разве что подлететь по воздуху. Я уже говорил, что все помещение было забито до отказа. Донья, по свойственной ей привычке, пришла с опозданием. Я не ношу часов, но всегда знаю реальное время. А она – нет, хотя и имеет восхитительные часики. Донья, – и пусть меня поправят, если кто-то сумеет доказать обратное, – за все время своего божественного существования никогда даже отдаленно не была пунктуальной. В тот вечер она со всеми своими приближенными оказалась в глубине зала, у самых дверей, а между ней, ее свитой, и только что поставленными столами – целое море сотрапезников и стульев с наброшенной на их спинки одеждой... Препятствие на первый взгляд непреодолимое... но только для смертных, конечно.

Донья с неподражаемым изяществом, которого словами не описать, разулась, взяла в каждую руку по туфельке, и с присущей лишь ей грацией поплыла поверх этого океана людей и столов. Элегантно, дерзко и естественно... Когда зрители поняли, о ком идет речь, они тут же сменили свои бурные протесты на самые горячие аплодисменты.

К тому времени она уже дала мне прозвище, которое ей самой очень нравилось, но я ему не смог найти никакого другого объяснения, кроме божественного каприза Марии Феликс. Для нее я был не кем иным, как ее «конем». Она звонила мне в гостиницу в самое неподходящее, самое невообразимое время, чтобы сказать своим глубоким голосом, словно выходящим из-под земли, по которой она ходила: «Мой конь, как же ты пел вчера вечером!»

В другой раз, во время одного из моих бесчисленных турне по этой стране, я сделал телепрограмму, что-то вроде марафона – выступая шесть часов кряду в прямом эфире, когда на экране появлялись такие великие личности как Кантинфлас, Лопес Тарсо, мексиканская актриса Долорес дель Рио, Либертад Ламарке и другие. Речь шла о сборе средств для Эль Мехиканито – то есть для бедных мексиканских детей. Это было так давно, что передача, помнится, шла еще в черно-белом варианте. (Спустя несколько лет я торжественно открою в этой стране цветное телевещание.) Разумеется, я пригласил Донью. И, как всегда, мне сразу же пришла в голову «гениальная» мысль попросить ее рассказать анекдот. К моему удивлению, она это сделала. Зрители решили, что я обладаю магическими способностями, их восклицания сводились к одной фразе: «Рафаэль заставил Донью рассказать анекдот на телевидении!»

На что только не пошла бы Мария Феликс ради своего «коня». Она меня любит, а я ее обожаю... хотя в то же время боюсь как огня. Потому что Донья – это опасность во плоти.

Да еще какая!


## Глава XXXVII. Мексика. «Эль Патио». Землетрясение


Мне вспоминается один из моих концертов в Мехико, похожий, скорее, на случай из мира научной фантастики.

Концерт уже шел достаточно долго, и я пел разные песни, вдохновляемый энтузиазмом публики.

Помню, я заканчивал исполнять одну из песен, требующую большой эмоциональной отдачи, сил и актерского мастерства, из тех, что доводят до изнеможения. По привычке я после такой сложной песни, чтобы немножко прийти в себя, перехожу к чему-то более спокойному, мелодичному или к песне, которая больше проговаривается, чем поется. И тут начало твориться что-то совершенно невообразимое. У меня всегда после исполнения таких песен слегка трясутся руки. В тот незабываемый день меня поразило, что тряслись не только руки, но дрожал я сам, весь, с головы до ног. «Приплыли, Рафаэль, – подумал я. – Если ты будешь доводить себя до такого... если не научишься хотя бы с минимальным благоразумием контролировать свои эмоции, тогда заканчивай и пошли отсюда. Выступать нужно с полной самоотдачей, кто бы спорил, но не доводить же себя до инфаркта. Ты еще слишком молод, парень, чтобы отдать Богу душу ни за понюшку табаку ради какого-то там си бемоль».

Поэтому я глубоко вздохнул и пошел к табурету, откуда запел следующую, очень нежную, очень мягкую и гораздо более спокойную песню. Когда я сел на табурет, то мне показалось, что он слегка шатается. Песней, которую я пел, была «Тема любви». Но однако, посмотрев в зал, я заметил нечто странное. Зрители напряженно вцепились руками в столы, словно ожидали моей реакции (которой не было, ибо я не знал, что происходит). Тем временем и оркестр звучал уже совсем плохо и, в конце концов, почти смолк. Что, черт подери, делает там Мануэль Алехандро, как это все может звучать у него в таком, мягко выражаясь, беспорядке?!

Я оглянулся назад и увидел, что Мануэль исчез вместе почти со всем составом оркестра. Лишь два понурых скрипача оставались на своих местах и казались совершенно парализованными чем-то, чего я не в силах был понять.

Я посмотрел на большую потолочную люстру и увидел, что она качается из стороны в сторону, словно маятник огромных часов. Прежде чем продолжить этот необычный рассказ, уточню, что все это произошло в мельчайшие доли секунды.

За кулисами изменившийся в лице Пако Гордильо, которого я никогда еще таким не видел, подавал мне какие-то знаки глазами, руками, телом, – в общем, всеми доступными средствами. Я подошел к нему, чтобы узнать, в чем дело.

– Могу я узнать, что тут творится, черт побери? Что происходит с публикой? Все по местам!

А мне уже со всех сторон кричали:

– Дрожит!

– Что дрожит? – спросил я, окончательно разозлившись.

– Всё! Это землетрясение!

Но вместо того, чтобы скорее бежать к выходу, я остался стоять на сцене. Зрители в зале сидели, отчаянно уцепившись за свои столики, словно за якоря. Как только дрожание кончилось и я продолжил петь, оживление и чувство признательности захватили весь зал. Нет слов, по крайней мере, у меня, чтобы описать состояние людей, перепуганных, но исполненных надежды благодаря тому, что я привнес спокойствие в драматической ситуации, продолжая петь как в любой другой день. Они зависели от того, что делал я, от моей реакции на подземные толчки, сотрясающие все вокруг. Они вскочили и, словно речь шла о внезапном коллективном помешательстве, начали выкрикивать самые странные и необычные комплименты.

Не знаю, какая сила заставила меня остаться на сцене. Видимо, что-то подсознательное. Я совершенно точно знал, что если поддамся панике и побегу, как почти все мои, то дело может кончиться трагедией. Если бы я сбежал, что было бы совершенно понятно с человеческой точки зрения, я спровоцировал бы паническое бегство всех тех, кто сидел в переполненном зале, так что при минимальном пространстве, которое оставалось для выхода, они затоптали бы друг друга. Самые сильные прошлись бы по самым слабым, и это была бы настоящая катастрофа. Только от одной мысли об этом меня бросает в дрожь. И ведь это был не просто легкий толчок! Это было одно из сильнейших землетрясений, которые сотрясали мексиканскую землю. Ну что тут еще скажешь!

Когда мы смогли выйти из зала, нас ожидало скорбное зрелище. Стало ясно, что произошло настоящее бедствие. Полные отчаяния люди были охвачены ужасом, здания разрушены...

Спустя несколько дней я узнал, что «Эль Патио» организовал среди присутствовавшей в тот вечер публики сбор средств, и на эти деньги заказали у ювелира золотую копию микрофона фирмы «Sure», которым я всегда пользуюсь, с таким посвящением: «Когда поет Рафаэль, даже Мексика дрожит».

Позднее мне пришлось пережить еще два землетрясения. Одно, более легкое, снова в Мексике, и второе в Токио. Я только что прилетел после концерта в Осаке и принимал ванну в своем номере. Когда начались толчки, я не понял, что происходит. Я только заметил, как вода в ванне переливается от одного края к другому, накрывая меня. Когда я понял, в чем дело, то голый и перепуганный выскочил в коридор. Но там никого не было. Только одна горничная невозмутимо прошла мимо моей двери. Ни землетрясение, ни отсутствие на мне одежды, ничто не возмутило ее спокойствия. Должно быть, для нее это было самым обычным делом. Я в полном смущении вернулся в свой номер.


Мексика, не умаляя достоинств других стран, стала моей второй родиной. В течение многих лет у нас в Мехико, напротив леса Чапультепек, был свой дом. Там я жил так, как мне нравилось: каждый вечер пел, дети ходили в детский сад, а мы с Наталией часто посещали таких интересных людей, как Руфино Тамайо, Габриель Гарсия Маркес, Кантинфлас, Мирей Матье, Энтони Куинн, Шарль Азнавур, Эмилио Эль Индио Фернандес, Колумба Домингес... Там же я познакомился с Ампаро Ривеллес, ставшей впоследствии одной из лучших подруг нашего дома.

Я подружился там и со многими мексиканцами. Это Мигель Алеман – нынешний губернатор штата Веракрус, крестный отец моего сына Мануэля, сын бывшего президента Мексики; его супруга Кристиана Мартель, француженка, бывшая «Мисс Мира»; Хакобо Заблудовски – один из лучших телеведущих, и его супруга Сарита; Габриэль Аларкон (отец и сын); Ренэ Леон, также мой кум, и его жена Аврора (бывшая Мили из известного кинодуэта Пили и Мили); Рауль Веласко, вручивший мне моего первого Геральдо – высшую мексиканскую награду; Моника Мансанарес, отец которой Эдуардо был архитектором моего мадридского дома; отец Хосе Сенобио, имеющий очень близкое отношение к моей жизни (именно он венчал нас с Наталией в Венеции, крестил нашего сына Мануэля и провел мессу в честь нашей серебряной свадьбы); моя дорогая «тетя» Малу Алварес Амескита и многие, многие другие имена наших друзей – артистов. Лола Белтран, Луча Вилья, Сильвия Пиналь, Игнасио Лопес Тарсо... Наверняка я не всех назвал, но они-то знают, кем для меня являются, и смогут меня простить.

И ты, дорогой Хайме Рентерия, всегда в моей памяти, как творец моего успеха в Мексике.

Ах, Мексика... Моя Мексика.


## Глава XXXVIII. Да здравствует королева!

Моя жизнь превратилась в сплошной водоворот. Тогда я еще не отдавал себе в этом отчета, но поток уже подхватил меня, и мне не оставалось ничего другого, кроме как постараться нырнуть с головой в этот омут и взяться за выполнение незаметно навалившихся на меня обязательств.

Из самолета в самолет. Сегодня здесь, а завтра там. Тайфун нес меня, опьяненного успехом, из одной страны в другую. Из Америки я вернулся в Испанию, чтобы проверить, как идут дела по договору с Видалем Сапатером. Едва приземлившись в Барахасе, я уже знал – да почти и не сомневался в этом, – что все скрепленное простым рукопожатием будет неукоснительно выполняться. В аэропорту меня ждал прием, затмивший даже встречу, устроенную при возвращении с первого конкурса Евровидения. Переданная мною в Лондоне магнитофонная мастер-лента была перенесена на долгоиграющую пластинку с маркой «Испавокс». Видаль Сапатер свято сдержал свое слово.

Я снова вернулся в Америку – Северную, Центральную, Южную. В Европе я появлялся наездами. На первый взгляд, это было счастливое и безоблачное время. Время, когда мои паспорта множились, подшитые один к другому. К ним прибавлялись разные бумаги с визами, разрешениями на работу... Бог знает с чем еще!

Помню, как я прилетел в аэропорт Монреаля. На сей раз из Чехословакии. Проходя иммиграционный контроль, где меня весьма любезно встретил молодой сотрудник, я достал пухлое досье, в которое превратился мой паспорт, испещренный печатями, подписями, визами, утверждающими резолюциями, разрешениями на въезд, транзит и выезд, рабочими визами на английском, испанском и, да не покажется вам это претенциозным, – на всех языках мира. Ну, или почти на всех.

Молодой человек остолбенел, растерянно уставился на эту кипу бумаг, потом поднял на меня глаза и стал разглядывать, словно редкого зверя. В тот момент он не проронил ни слова, но сколько мыслей, должно быть, роилось у него в голове. Примерно столько же, сколько документов лежало на стойке. Среди них было несколько бумаг, свидетельствующих о моем пребывании в странах Востока; для простых путешественников въезд туда был воспрещен по причине холодной войны, которая, к несчастью, велась в те годы. Это было замороженное недоверие одной половины планеты к другой ее половине. Какое-то время юный полицейский тщательно изучал весь этот бумажный бюрократизм, иногда поглядывая на меня, а потом воскликнул – с испугом, восхищением и некоторым раздражением:

– А Вы кто?

Я улыбнулся и ответил что-то вроде:

– Вы же видите. Человек, который много путешествует.

И вдруг меня как волной накрыло. Во всех концах земли я пел для разных зрителей. Мучился в аэропортах и отелях, в вечной спешке, которой с трудом подчинялось все мое тело. В изнеможении, которому, казалось, было уже много веков. Эта усталость была старше меня, еще молодого, на что указывали тысячи ссылок на мое имя и дата моего рождения, повторяющиеся на каждом листе этого досье, свидетеля моих бесконечных и почти непрекращающихся перелетов. Прилетов и отлетов моей жизни. Прилетов и отлетов, в которые успех превратил мою жизнь. «Весь смысл моего существования, – подумалось мне, – отражен в этих паспортах, подшитых один к другому». Несомненно, этому молодому полицейскому еще не случалось держать в руках ничего подобного. «Но кто Вы?» С внезапностью удара, нанесенного из-за угла, на меня навалилась вся тяжесть этих девяти лет непрерывной работы. Я снова ощутил усталость. Такую усталость, что не мог заставить себя даже думать. Все эти скрепленные вместе документы помогали собраться с силами и внушали уверенность в себе. Они придавали мне силы жить в непрерывных разъездах, постоянно держать улыбку, которой заслуживали тысячи людей, с восторгом встречавших меня в сотнях аэропортов сотен городов и стран. Помогали все время сидеть на жесткой диете. Выдерживать бесконечные часы изнурительных выступлений перед публикой, которой я отдавал всего себя без остатка и даже больше. До донышка выкладываться на большем количестве сцен, чем может вместить моя память. А сотрудник иммиграционной службы в Монреале, провинция Квебек (Канада) продолжал, не веря своим глазам. Как, впрочем, и я в тот момент не верил во все то, что неподъемным грузом давило на мои плечи. Еще молодые плечи, но уже обремененные такой тяжестью. Я не мог метаться из одного города в другой, раздавая объяснения любезным чиновникам. «Но кто же Вы?» Я не знал этого. Я знал только, кем мне хотелось бы быть. Как объяснить этому канадскому юноше, быть может, в первый раз вышедшему на работу, то, что я чувствовал тогда? Я был бы рад сказать ему: «Я – человек, один из многих, который отдал бы все, чтобы найти место для отдыха и время для близких; кров, который не был бы номером отеля; убежище, которое не было бы сценой; свет, исходящий не из софитов и прочих технических прибамбасов, призванных замаскировать реальность; я хотел бы отыскать голос, который бы не был моим, и услышать не шум аплодисментов или крики "браво", а молчание любви и жарких объятий. Я человек, который в этот самый момент готов отдать все, лишь бы очутиться в своей кровати, закутаться в свои простыни и погрузиться в сон, не думая о поездке, которая его ждет; публике, которая его ждет; прессе, которая тоже ждет; приемах, которые его ждут... и еще Бог весть о чем!»

Эти вояжи, эта Аргентина, эта Колумбия, Пуэрто-Рико, Нью-Йорк, Каракас, Уругвай, Чили, Мехико... Перелеты по Европе. Ни минуты отдыха, чтобы перевести дух и сказать: «Я немного побуду здесь». Девять лет без остановки. Девять лет непрерывной гонки. Девять лет открывания множества дверей, не имея времени задержаться и посмотреть, кто вошел или вышел, потому что самолеты никого не ждут.

На девятом году такой гонки я свалился. Под общим скопившимся грузом работы и усталости. Несомненно, я обладаю чрезвычайной физической и эмоциональной выносливостью. Но бездумно злоупотребляю своими силами, не задумываясь о том, что в один прекрасный день могу сломаться. (И не обращая внимания на увещевания Рафаэля-человека, который чуть ли не силой старается убедить меня, что даже самое прочное дерево ломается, и что не бывает ни суперменов, ни здоровья, которое ничем не прошибешь.) Как каждый, как все остальные люди. Но поскольку я в большей мере руководствуюсь интуицией, чем рассудком, то живу торопливо и сумбурно, и наступает момент, когда я уже больше не могу. И тогда я выхожу из себя. Взрываюсь, заставляя платить за свое сумасбродство тех, кого больше всего люблю, и кто больше всех любит меня. Тех, чья вина лишь в том, что они оказались рядом со мной в момент детонации. Именно в них попадает вся картечь взорвавшейся часовой бомбы, по-другому быть просто не может. Я не совершу подобной глупости, чтобы возложить вину за это на успех. На славу. На зуд завоевателя. Все намного банальнее и проще. Это усталость. Может быть, наскучившие пейзажи, серые, как цемент – или из чего там сделаны посадочные полосы и подъездные дороги. Приходит время, когда я уже ничего не могу из себя выжать. И тогда я начинаю выходить из берегов. Лопаются все сдерживающие перегородки, и нет такой плотины, которая могла бы сдержать натиск этого кризиса, который я смутно предчувствовал в Монреале, пока полицейский таращился на меня, не зная, что и подумать.

Из Лондона я вернулся в Америку, затем обратно в Испанию. Потом во Францию, Германию, Италию, и снова Америку – Южную, Центральную, Северную... Словно одержимый, без часов на руке, но с жестким графиком, заданным сценой. Известно, что нельзя заставлять публику ждать. Что публика всегда в своем праве.

Дражайший Энрике Барандиаран, мой личный врач на протяжении многих лет, уже давно предупреждал меня: «Рафаэль, ты не можешь продолжать в том же духе. Рафаэль, это выше всяких сил. Рафаэль, ты сломаешься».

Но один вызов вечно тянет за собою следующий.

Лондонская продюсерская компания братьев Грэйд, – ставших на всю жизнь моими фанатами, – устроила мне зал в отеле «Фламинго» в Лас-Вегасе, где я выступал месяц. На премьеру из Лондона приехали все представители компании. Такое бывает не каждый день и ко многому обязывает. Во «Фламинго» меня представили, как артиста в стиле Мики Руни. Это американский актер, большой и добрый мальчик, к тому же поет как ангел. По правде говоря, я и впрямь был на него очень похож. Симпатичный, с улыбкой, в которую влюблялись мамаши и папаши, приехавшие в Лас-Вегас, чтобы сорвать банк в баккара, рулетку или блэк-джек или же, наоборот, разориться. Как известно, кино может рассказать почти обо всем: о том, что Лас-Вегас это сплошные отели, и в каждом отеле – казино, а в каждом казино концертный зал, и в нем, в течение сезона, показавшегося мне бесконечным, дважды в день – Рафаэль со своей открытой сверкающей улыбкой.

И посему дирекция отеля «Фламинго» посоветовала мне не появляться и даже кончика носа не совать в игровые залы и бары, так как это навредит моей репутации, и ничего хорошего не будет, если меня увидят отирающимся у столов рулетки или толкущимся у «одноруких бандитов». А если серьезно, то речь шла о наивной попытке сохранить мой юношеский имидж. Вот так-то! Совершенно излишние предосторожности, поскольку я никогда не играл, и вообще ни во что не играю. Я даже в футбол в детстве не играл, как многие из вас наверняка помнят. Но всем известно, насколько американцы бывают иногда одержимы некими идеями фикс. Я должен был хранить, пусть даже ценой заточения в своем номере целый божий день, этот образ псевдодетской чистоты, который они собирались эксплуатировать.

Я уже говорил, что у меня было два ежедневных выступления. Всего по часу каждое, но ежедневно. Это изматывает... и очень надоедает. Больше своей монотонностью, чем сидением взаперти.

Я решил вызвать к себе свою мать. В какой-то мере ради нее, но в большей – ради себя.

В недобрый час я это придумал.

Вдобавок ко всему, я уже некоторое время переписывался с Наталией. Но пока ничего серьезного между нами не было. Я посылал ей отовсюду довольно формальные открытки: «Я там-то. Обнимаю», – и тому подобное. И даже еще меньше, поскольку все мы знаем, как мало места на открытках, когда на них действительно надо что-то написать.

Очень быстро я понял, что отнюдь не оказал услугу своей бедной матери, попросив ее сопровождать меня в этой неоновой пустыне. Тут не Акапулько и не Нью-Йорк. Тут был искусственный оазис в сердце пустыни, под названием Лас-Вегас, штат Невада, Соединенные Штаты Америки. Ошибка в моих расчетах стала очевидной почти сразу после ее приезда. А впереди у нас было еще столько времени! Мы завтракали, обедали и ужинали в номере. И так день за днем.

Когда моя профессия требует, я даже в самых абсурдных случаях без всяких ограничений и тени сомнения приношу себя в жертву. Но моей матери с каждым разом становилось все труднее. Не из-за нее самой, а из-за ее переживаний по поводу моего постоянного самоотречения. Она ужасно нервничала, глядя на то, как я отношусь к своей жизни. Или, вернее, как эта жизнь относится ко мне. Должно быть, она думала: «Это же ненормально – чтобы парень в двадцать с небольшим так себя изводил». Кроме того, ей было скучно, ведь вокруг были одни казино, а она не играла.

А я был настолько измотан, что сделал жизнь бедняжки просто невыносимой. На свет полезли все мои мании и недостатки. Все-то меня раздражало, возмущало, ничто мне не нравилось, и все это я взвалил на плечи моей матери. Но не только жестокость моей профессии ее мучила. Ведь это я, ее сын, не давал матери отдохнуть своими вспышками гнева, периодами меланхолического отрешенного молчания и обострившимися приступами неуверенности, подчас совершенно надуманными, – все из-за этого заточения в четырех стенах. А сверх того, дабы не показалось мало, я запретил ей включать в номере кондиционер, потому что он плохо сказывался на моих голосовых связках. И, конечно, вытерпеть это мог только я, поскольку уже привык. Но жара была удушающая, и мать ее не переносила. Я знаю, что не один из моих читателей подумает: «Живет в отеле "Фламинго", в Лас-Вегасе, и ему еще за это платят!» И будет неправ, потому что я никому, даже злейшему врагу, не пожелаю пройти через эту голгофу.

Как того и следовало ожидать, моей матери пришлось уехать. Газеты растрезвонили, будто это я ее выгнал, но на самом деле она просто сбежала. Сбежала от меня, рулетки, номера люкс, обедов и двух ежедневных «шоу».

Логично было бы, если б я почувствовал облегчение, зная, что она свободна. Да, но нет же! Это ведь я предложил ей уехать. И она послушалась. И мы оба совершенно измучились. Американцы очень сообразительные. То есть американцы из Невады. На пустом месте посеяли надежду на выигрыш, и народ, которому на сотни тысяч миль вокруг нечем было заняться, начал играть. Ставя на кон последнюю рубаху. Немногие выигрывают, почти все проигрывают, а я пою «Балладу о трубе»...

Я ощущал невероятную усталость. И таким же огромным было мое смятение. Я был на грани срыва. И даже болезни. Мне не хватило сил со сцены попрощаться со зрителями «Фламинго». Я отменил прощание и уехал. Организаторы гастролей отнеслись ко мне с исключительным пониманием. Они прониклись ситуацией и повели себя очень благородно. На мою афишу просто была наклеена полоска с надписью: «Прощание откладывается по техническим причинам». Chapeau![42] На этих страницах я снимаю перед ними шляпу – за человечность.

Из Невады я улетел в Вашингтон (округ Колумбия), чтобы заново открыть после реставрации Кеннеди-Центр.

В столицу империи я приехал совершенно разбитый. Вконец измотанный. Однако меня подбадривало присутствие в испанском посольстве Томаса Чаварри и его жены Матильды Фигероа, сестры Наталии. Все же эта замечательная женщина, которая со временем стала моей свояченицей, была одной из тех, кого я больше всего любил. Потрясающая, изумительная, симпатичная, веселая, она оставалась самой верной моей союзницей в семье Фигероа.

Я был настолько истощен, что в день моего дебюта упал в обморок – едва ступив на сцену. По-видимому, я это проделал настолько удачно, и так быстро пришел в себя, что вряд ли кто-нибудь о чем-то догадался. Должно быть, они подумали: кому в жизни не случалось поскользнуться. Но падение оказалось лишь прелюдией. Предвестником беды.

В посольстве был дан ужин в мою честь, и я вел себя, как мне и подобало... забыв о нервах и усталости, проникнувшей до самой глубины моей души.

Я вернулся в Мадрид, чтобы дебютировать во Дворце Музыки.

Этот сезон длился от Рождества и до середины января. Как обычно, премьера была тщательно подготовлена и должна была пройти с большим размахом. Сопровождать меня должны были симфонический оркестр и привезенный из США хор, ведь сезон был очень для меня важным. Вечер моего дебюта должен был бы стать большим праздником со строжайшим соблюдением этикета, на нем собирался присутствовать «весь Мадрид».

Вот только он им не стал. Я перенес его. Три раза.

Все началось в утро моего дебюта. Началось и закончилось... поскольку, как и было сказано, я отменил выступление.

Я позвонил своему отоларингологу – моему дражайшему Пепе Пересу Руису – и сказал ему лишь, что не могу петь. И даже не сказал, а написал. Попросил бумагу и карандаш и написал: «Я потерял голос. Не могу говорить». В тот момент мой большой друг Пепе не поверил в это, да он вообще никогда в это не верил, но сам я, будучи тогда в глубоком трансе, верил. Я не мог петь.

Мой разум решил, что из моего горла не вылетит ни единой ноты. Полное безмолвие. Пепе невозмутимо начал меня осматривать. Ничего необычного. Установив характер моего недомогания, он объяснил мне, что со мной все в порядке. Что все находится на своих местах. Но я не мог издать ни звука. Мой мозг устал посылать команды. Мой рассудок объявил забастовку. Так я объяснил это моему врачу. Естественно, снова в письменной форме. Он начал приходить в отчаянье, не выходя, впрочем, за рамки предписанного медикам благоразумия. Во всяком случае, Пепе повторил осмотр. «Рафаэль, с тобой ничего не случилось. Скажи и-и-и-и». Я помотал головой. «Теперь я немой», – подумал я, ни о чем не думая, поскольку разум мой был пуст. Пепе дал мне медицинскую, или клиническую пощечину. Он пытался заставить меня хоть как-то реагировать. Думаю, у меня тогда искры из глаз посыпались, но помню, что не сказал ни слова. Немые немы, потому что не говорят. И точка. Пепе настаивал: «Рафаэль, скажи и-и-и-и». Ему больше ничего не оставалось делать. Пощечины тоже не помогали. Пепе устроил так, чтобы меня отвезли в клинику Ла-Палома, в которую я всегда обращаюсь, там родилось трое моих детей, и там я чувствую себя как дома. Нас встретил хозяин клиники, доктор Фаустино Бальестерос, и его жена, Мария Тереса, которым я навеки благодарен. Мне сделали всевозможные анализы. Все утро они искали медицинскую причину этого беспричинного явления. Состояния, в котором командовал не я, а мой стресс, усталость, отвращение и... переполненное до краев подсознание.

Я заставил их срочно вызвать моего менеджера.

Он примчался, высунув язык, насмерть перепуганный. Дело было нешуточное. Ему я тоже написал записку. Краткую, но решительную: «Я не могу петь, и, ради Бога, не надоедайте мне. Отложите концерт – и все». Увидев, какой ужас появился на его лице – дебют, как уже говорилось, должен был стать настоящим праздником, на котором собирались присутствовать самые выдающиеся люди Мадрида, – я, чтоб успокоить его, прибавил к упомянутой записке еще одну фразу: «Оставьте меня. Через два дня я выступлю. Но сегодня отмените».

Я провел в клинике два дня. Думаю, что уже до чертиков надоел Пепе. Ко всеобщему облегчению, речь – уж не знаю как – ко мне вернулась, и я попросил, чтобы меня отвезли в театр, поскольку, как я и сказал, мой дебют должен быть состояться именно в этот вечер.

Но повторилась та же история. По мере приближения времени поднятия занавеса меня охватывал все больший страх.

Одна лишь мысль о продолжительном сезоне наводила на меня тоску. Я чувствовал себя обессиленным. Потом я начал думать о предстоящей через несколько часов премьере, обо всей этой чопорной публике, представляющей цвет и сливки не только мадридского, но всего испанского общества. Я был раздавлен. Я только и делал, что повторял про себя: «Девять лет, чтобы стать Рафаэлем, – и вот теперь, став им, скатиться вниз».

Эта мысль непрерывно крутилась в моей пустой и ничего не соображающей голове.

И как трагическое послесловие или вопрос на миллион в викторине, я повторял еще: «Стоило ли девять лет убиваться, чтобы все закончилось такой злобной насмешкой?»

Мы снова отложили выступление.

В третий раз мне удалось выйти на сцену. Снова ожидание. Зрители в который раз проявили ко мне свое благородство. Никто не вернул билетов. Снова длинные платья и шикарные смокинги.

Я каким-то непостижимым образом почувствовал тепло и поддержку, которые эта замечательная публика старалась до меня донести. Я не сумею объяснить этого явления – витавшего в воздухе понимания и солидарности, которые долетали из зала и, проникая сквозь занавес, окутывали меня своим теплом. Ощущение поддержки было очень сильным. Но еще сильнее становилось мое волнение. Это была уже не просто тревога. Это был панический ужас.

Да, мне удалось доехать до театра. Но стоило мне войти, как вид сценического оборудования и специфический запах, витающий за кулисами всех театров, снова ввергли меня в отчаяние, которое вкупе со страхом, охватившим меня, кричало: «Уходи! Беги! Здесь тебе больше нечего делать!»

Со мной был мой брат Франсиско, который из кожи вон лез, чтобы подбодрить меня, а главное – согреть теплом любви близкого тебе по крови человека. Брат, в котором ты чувствуешь опору, подкрепленную силой, какую может придать лишь родная кровь.

Франсиско меня довел – в буквальном смысле, потому что ноги едва меня слушались, – от гримерной до кулис.

Когда мы подошли к первой кулисе, уже почти у занавеса, за которым ждала меня публика, я попросил у брата карандаш и бумагу. И снова написал: «Я не могу. Я не буду петь. Это невозможно». Взглянув на мою лаконичную записку, он воскликнул, вложив в свои слова все силы души и сердца: «Ради Бога, Рафаэль, с тобой все в порядке! Я тебе говорю, ты просто великолепен!»

Его слова отозвались во мне пустотой. Там звучала лишь заунывная песня всех последних дней: «Я не смогу продержаться между молотом и наковальней целых три часа концерта сегодня, и завтра три, и послезавтра, и дальше тоже. Нет! Не могу! С этим покончено. Рафаэль иссяк».

У меня болела душа, мне казалось, что последние силы оставили меня, а мое тело настолько изломано, что я не в состоянии пошевелить ни единым мускулом. (Занятно, что теперь, вновь проживая ту агонию, я отдаю себе отчет, что в эти жуткие моменты мое второе «я», Рафаэль-человек, испарился; не то чтобы он перестал существовать, нет: он просто отлучился куда-то... Все это более чем любопытно.)

Моего голоса не было. И никогда больше не будет. Не думаю, что кто-нибудь сумеет хотя бы представить себе ту боль, отчаянье, жалость к себе, ощущение бессилия и пустоту, которые я испытал в те более чем трагические минуты моей жизни.

Вдруг, в самый разгар моей паники, голос мой все же зазвучал, чтобы сказать брату: «Я попытаюсь. Но не вздумай уходить отсюда. Через пять минут я вернусь».

Я приказал поднять занавес.

И вышел на сцену.

Зрители, – я не устану это повторять, – отнеслись ко мне с пониманием, почти как сообщники. Это было что-то непостижимое. В конце концов, они являлись в театр уже в третий раз. И, похоже, их это не смущало. Я, честно говоря, ничего не понимал. Эта пресыщенная публика, среди которой были очень, ну просто очень важные персоны, два вечера подряд должна была уходить ни с чем. Но никто не вернул билетов. Словно ничего и не случилось.

Более того, к моему полному изумлению, эти зрители встретили меня стоя.

Вновь переживая и просматривая те события через призму прошедших лет и накопленной житейской мудрости, я давно понял, – и это меня всегда очень трогает, – что мне хотела сказать эта замечательная публика своим присутствием и своим отношением. Они догадывались, что со мной происходит что-то очень серьезное. Но не могли знать, что именно. Они знали лишь, что я нуждался в любви, которую они могли мне дать. И поэтому они пришли туда в третий раз.

Этот вечер мог бы стать – как того хотел мой брат – более чем великолепным. Все, кроме меня, благоприятствовало настоящему апофеозу.

Я спел первую песню из программы. К своему приятному удивлению, я понял, что пою хорошо. Более чем хорошо. Я внезапно забыл обо всех своих неприятностях, мой голос был со мной. Мой голос, такой же, как всегда. Он был там... некоторое время.

Вторая песня: она звучит даже лучше, чем та, которой я начал концерт. Третьей я пел песню «Мы». Зрители начали вставать, но уже не с облегчением, а с энтузиазмом, который мне никогда не описать. Когда оркестр заиграл первые такты песни «Мы», овации, словно на крыльях, взлетели над залом. Затем они стихли, и воцарилась выжидающая и почтительная тишина. Тишина предвкушения. И так – песня за песней.

До шестой или седьмой, не помню точно. И снова тишина.

Тишина, несколько дней державшая меня в страхе и мучениях. Проснулось самое страшное и безжалостное чудище моих видений. Неумолимое. И прозвучал уже его, а не мой голос: «Ну что, дурень, какого черта ты здесь делаешь? Что ты себе вообразил? С тобой покончено! Ты больше никто! Ты выставляешь себя на посмешище! Что ты делаешь здесь, если не можешь петь? Кого ты думаешь обмануть?»

Мое тело и голос дрогнули и начали отказывать мне.

Я взмолился, чтобы пол сцены разверзся у меня под ногами, и я провалился куда-нибудь как можно глубже. Боже милостивый, чтоб мне провалиться! Но подмостки пребывали безучастными и равнодушными к моим мольбам, они-то остались на месте, не прислушавшись к моему отчаянью. А мой голос пропал.

Это было ужасно. Может быть, на часах не прошло и нескольких секунд, но для меня, разбитого отчаянием, они показались вечностью, которая длилась и после моей смерти.

Кто-то, – не раньше, разумеется, чем он понял, что случилось, – приказал опустить занавес.

Я уловил шепот, который пронесся по залу. Тот же человек, который велел опустить занавес, давал простые объяснения публике, собравшейся во Дворце Музыки, заботясь больше обо мне, – я уверен в этом, – чем о том, что он может сказать.

«Рафаэль внезапно почувствовал себя плохо. Он болен. К сожалению, он не сможет продолжить выступление».

Никто не возмущался. Никто даже не повысил голоса – и это среди публики, которой в третий раз пришлось пережить отмену концерта.

В зале царила напряженная растерянность, нарушаемая перешептываниями зрителей, большинство из которых покидало зал, сохраняя почтительное и печальное молчание.

Я медленно, словно плывя, ушел в свою гримерную. Войдя, я обессиленно рухнул в кресло. Следом, один за другим, чуть ли не на цыпочках, вошли мои близкие.

Расстроенные. Подавленные. Некоторые со слезами на глазах.

Я натягивал на себя уличную одежду с таким чувством, будто одевал тряпичную куклу.

В огромном зеркале я видел свое изможденное лицо. Потерянный взгляд. Случайная встреча. Мои глаза, словно не принадлежащие мне, увидели молодого и очень уставшего человека. Я одевался с ощущением, что бальзамирую труп. В гримерной, заполненной моими людьми, повисла густая тишина.

Кто-то сказал наконец: «Рафаэль, ради Бога, побереги себя!»

Унылые, с застывшими лицами, они выражали свое сопереживание движением руки или легким покачиванием головы.

И снова молчание.

Я пребывал где-то не здесь.

Меня и вправду уже не было. Я шел ко служебному входу. Все последовали за мной. Мелькнула мысль, или же чувство, что это похоронная процессия, а я – покойник. Это мои похороны. Я вышел на улицу, ничего не видя перед собой.

Сотни людей окружили мою машину. Все молчали. И, тем не менее, эту тишину можно было услышать. Клянусь – в тот ужасный вечер я слышал эту тишину. Весь мир молчал. Почтительно и выжидающе. Несмотря на мою отрешенность, я не почувствовал никакого нездорового любопытства.

Я сел в автомобиль. Мой брат Франсиско устроился за рулем. Я сказал ему: «Отвези меня в дом Начо и Хайме. (Начо Артиме и Хайме Аспиликуэта – мои хорошие друзья и люди, которых никому и в голову не пришло бы связать с моим исчезновением, и тем более искать меня в их доме.) Позвони Бермудесу и Гордильо и скажи им от моего имени, чтобы они отложили концерты, но сохранили аренду театра и афишу на его фасаде до последнего дня нашего контракта. Скажи маме, пусть не волнуется, она скоро обо мне услышит. Пошли через Гордильо записку Наталии. Но никому и ни при каких обстоятельствах, как бы на тебя ни давили, не говори, где ты меня оставил».

Остальным я не сказал ничего. Кажется, на следующее утро мой брат передал мне от Бермудеса предложение одной кинокомпании, которая хотела взять у нас в субаренду Дворец Музыки для премьеры фильма «Симон Боливар» с Максимилианом Шеллом. Я в письменном виде отправил свой категорический отказ от этого предложения. Огромная афиша с моим лицом и именем должна была оставаться на Дворце Музыки до последнего дня договора. В той же записке я велел брату, чтобы на ней прикрепили ленту с надписью большими черными буквами: «Концерт отменен».

В каком-то смысле я просил объявить по мне траур. Это был очень дорогой каприз. Отмена обошлась мне в целое состояние. Привезенный из США хор получил по своему контракту всю сумму, вплоть до последнего дня, и, естественно, я оплатил им дорогу домой. Я должен был платить музыкантам, хотя они не выступали, а у меня, как всегда, был большой состав оркестра. До последнего дня контракта я платил всё и всем.

Примерно неделю я скрывался в доме Начо и Хайме, с которыми общался знаками и записками в блокноте. Так как сам я ненавижу половинчатые мнения, я был абсолютно убежден, что Рафаэль не просто потерял голос, а не вернет его никогда. А посему Рафаэль как таковой уже превратился в воспоминание.

Очень скоро это заточение в доме моих друзей начало меня раздражать. И все, чем я располагал, было пущено в ход, чтобы вырваться из моей добровольной тюрьмы.

А в это время все мои друзья, – за исключением брата, который все знал, но поклялся не проговориться, – и прочие, не говоря уже о прессе, сходили с ума, разыскивая меня повсюду, во всех больницах.

Я попросил Начо и Хайме сходить на разведку и узнать, прошел ли ажиотаж, или, по крайней мере, утих ли пыл первых мгновений. Они вернулись с положительным ответом... ну, более или менее положительным, – но я, просидевший взаперти несколько дней, воспринял это как свободу действий и, решив, что врагов на горизонте нет, написал друзьям в своем блокноте: «Вытащите меня отсюда! Я хочу уехать из Испании!»

С великими предосторожностями Артиме и Аспиликуэта организовали мой выезд из страны в Лондон. Мы провели там почти месяц, с неразлучными блокнотом и шариковой ручкой, хотя я дошел до такой степени аутизма, что мог часами ничего не писать, просто кивая головой в знак согласия или отрицания.

Стоял январь, и в Лондоне было очень холодно. Температура в городе упала ниже нулевой отметки. Мое настроение тоже.

Лондон моего добровольного изгнания ничем не напоминал тот Лондон, который я так любил. Я почти не выходил из отеля. Зачем? Если Рафаэль испарился, его Лондон тоже исчез вместе с ним.

В один из дней, когда моя депрессия разгулялась с особенной силой, Начо и Хайме сказали мне, что достали билеты на премьеру исторической драмы «Да здравствует королева!» с самой Ванессой Редгрейв в роли королевы Изабеллы; в роли Марии Стюарт – Сара Майлс, номинированная в этом году в Голливуде на «Оскара» за лучшую женскую роль в фильме «Дочь Райена». Сначала я отказался. Потому что я тогда из принципа от всего отказывался. Но в конце концов согласился пойти на премьеру.

Поход в театр стал для меня нелегким испытанием. Я погрузился в кресло с единственной надеждой: полностью уйти в спектакль. Но то, что случилось потом, стало настоящей пыткой, через которую мне следовало пройти, чтобы увидеть свет в конце туннеля. Поначалу я не осознавал этого, но минут через пять меня в полумраке моего кресла охватило некое беспокойство, причину которого я определил очень скоро. Майлс сражалась со своим текстом, переходя на крик. С каждым разом все громче. Это была не Мария Стюарт. Это была Сара Майлс, боровшаяся со словами, которые она должна была возненавидеть, поскольку полностью охрипла, и ей криком приходилось выталкивать их из себя. Наступил момент, когда текст уже ничего для нее не значил, став лишь инструментом выражения ее собственной боли. Сара Майлс переживала на наших глазах нечто, уже не имевшее отношения к спектаклю «Да здравствует королева!». Жуткий кризис, настигший ее в самом публичном из всех публичных мест – на сцене. Я очень хорошо помню, как шаг за шагом, с тревогой и напряжением следил за агонией и страданиями Сары Майлс в первом акте, показавшемся мне бесконечным, и вновь переживал свой собственный случай. В неимоверных, страшных усилиях актрисы, боровшейся с самой собой, я постепенно увидел свое отражение. Я страдал за нее и за себя.

Первый акт она закончила просто на надрыве. Натужным криком и стенаниями.

В антракте я, словно робот, вышел в фойе. Я уже достаточно хорошо освоил английский, чтобы более или менее понимать замечания собиравшихся группами зрителей. Поначалу то, что я услышал, меня поразило. Потом во мне стало нарастать негодование, заставившее меня забыть о себе. Эта чопорная британская публика, хорошо одетая, исполненная собственного достоинства, без всякого снисхождения по косточкам разбирала труп актрисы – Сары Майлс. Ни единой фразой из всех, услышанных мною, никто не выразил ни малейшего сочувствия к этой великой артистке, побежденной хрипотой. Ни одного доброго словечка. Что ни слово – то удар ножом. Они просто пригвоздили Майлс к стенке своими, несомненно остроумными, комментариями. Публика, которая вознесла актрису, теперь топила ее. И все из-за совершенно незначительного инцидента. Тем более что, несомненно, он должен был пройти без следа.

Я был возмущен такой жестокостью. И в то же время это их равнодушие меня ужаснуло. Они говорили: «Майлс кончилась». И все из-за какого-то несчастного случая, который для любого из них был бы совершенно простительным.

Пораженный и возмущенный, я, совершенно забыв о себе, вернулся в свое кресло. Как раз в то время, когда человек в просцениуме объявлял, что «прискорбное недомогание госпожи Майлс не позволяет ей продолжать выступление, поэтому в роли Марии Стюарт ее заменит актриса Элизабет...»

Я не помню фамилию актрисы, которая заменила Сару Майлс.

Эта женщина вышла на сцену, словно ее обязанностью было покорить весь мир. Такая удача ей и во сне не могла присниться.

Это была уже зрелая и дородная дама, и она, – наверняка уже смирившаяся с ролью актрисы-дублерши, – не могла себе позволить упустить такой отличный шанс. Да еще в день премьеры! В первый же день премьеры!

И она вышла померяться силами с Редгрейв. И проглотить Ванессу.

Редко когда мне доводилось слышать в театре такие бурные аплодисменты, какими публика одарила эту, несомненно, мало кому известную до того вечера актрису, буквально затмившую Ванессу Редгрейв, если уж быть честным до конца, – благодаря недомоганию Сары Майлс.

На наших глазах происходило рождение одной звезды, причиной которого стала болезнь другой. Трудно поверить, каким равнодушием было встречено завершение этой трагедии. В мгновенье ока вместо шумного успеха, уже заранее воспетого, на актрису обрушилось жестокое безразличие забвения.

Мы трое молча вышли из театра. На сей раз онемел не только я.

В ту ночь мне так и не удалось сомкнуть глаз. Я все перебирал в памяти пережитое – минуту за минутой, одну подробность за другой. Не знаю даже, сколько раз.

И неожиданно я вновь стал собой.

То, что обрушилось на Майлс, со мной произойти не могло. Я рывком поднялся и провел остаток ночи, сидя на постели.

Моя голова снова начала работать. С головокружительной скоростью.

«Со мной такого случиться не может! Я не могу допустить, чтобы со мной случилось что-то подобное!» – кричало все внутри меня.

Внезапно все стало кристально ясным. Людской жестокости я должен противопоставить свою твердость. Неизменную веру в себя. Я не мог позволить себе роскоши заниматься самоедством; да, с другой стороны, это было бы и несправедливо. Кроме того, мои зрители не имели ничего общего с этой публикой из театра на улице Пикадилли. Я прекратил свои выступления против воли моих зрителей.

Возможно, в Лондоне и есть публика вроде той, что одним беспощадным движением заменила актрису – первую звезду британского театра и кино – другой, практически неизвестной.

Но в Испании, и со мной... нет.

Кто мог бы меня заменить?

Моя публика переживала вместе со мной и за меня.

И я знал, что она меня ждет.

Трагедия Сары Майлс оказалась прекрасной отвлекающей терапией. Мне снова удалось встать на ноги. То, чего не смог добиться мой дорогой врач своими «клиническими» пощечинами, сделала своим поведением лондонская публика.

С рассветом я был уже на ногах, нетерпеливо высчитывая, когда Бермудес появится на улице Гран-Виа, 62. Правда, сначала я позвонил главной жертве этой истории – своему брату. Он едва мог подобрать слова. Я попросил, чтобы он перезвонил Гордильо, но сперва бы дождался, пока я не переговорю с Бермудесом. Когда тот услышал мой голос, он сначала долго молчал, а потом разразился таким взрывом бешенства, какого мне от него еще не приходилось слышать: «Но, малыш, какого черта, черт бы тебя подрал, сукин ты сын, козлина, куда тебя к черту занесло? Как ты мог устроить нам такую подлянку? Ну, ты, блин, даешь! Ты где? Ты с ума сошел?» И еще разные крепкие выражения, которые я пересказывать не буду. Я терпеливо сносил этот нагоняй, а когда он закончил, я спокойно объяснил, что и в самом деле сошел с ума, но совсем чуть-чуть и лишь на несколько дней. Что сейчас я уже в здравом рассудке, и он должен немедленно снять мне зал в Мадриде. Бермудес объяснил мне, что с выступлениями во Дворце Музыки мы уже пролетели, поскольку прошло слишком много времени, и теперь там крутят фильм о Боливаре, который я упоминал раньше. Я ответил, что мне все равно, и чтобы он снял на сезон другой театр. Я сказал ему:

– Поищите с Гордильо, что подвернется. А когда найдете, позвони мне немедленно по этому телефону. Но чтобы точно все было готово!

– Все что хочешь, только возвращайся!

Не прошло и часа, как он перезвонил мне и сказал, что арендовал театр Лопе де Вега. Услышав это, я прервал его:

– Очень хорошо. А сейчас послушай меня. Я хочу, чтобы непосредственно перед моим выступлением в театре Лопе де Вега мне устроили концерт в театре Эспаньол, только для пятидесяти человек и при закрытых дверях. Я хочу испытать себя. Сначала себя, а потом и вас. Я хочу убедиться в том, что это был временный кризис. Убедить себя и тех людей, чье мнение для меня важно. Это пятьдесят человек, выступать перед которыми мне – один стыд и сплошные нервы. Назовем это «генеральной репетицией концерта». Минимум музыкантов. Пусть это будет ядро моего оркестра – Вальдо де лос Риос с группой. В персональных приглашениях должно быть четко указано, что это концерт при закрытых дверях. Публика – ну, ты понял мою мысль. Ключевые фигуры. Верные люди, которых я больше всего уважаю. Критики, писатели. Естественно, Наталия, Бенито Перохо, Тосильдо... в конце концов, я первым же рейсом вылетаю в Мадрид и там дам тебе список приглашенных.

И я вернулся.


Я хочу пояснить, что в моей жизни ничто мне легко не давалось. Мне никто ничего не дарил. Все мне стоило большого труда. Я уже говорил о том, как мало мне помогли фирмы грамзаписи.

Своей раскруткой я обязан только себе. Пако Умбраль написал фразу, которая отлично подходит к моей карьере: «Рафаэль – единственный оставшийся у нас артист "ручной сборки"».

Несмотря на исключительное отношение публики к третьему и последнему переносу концерта, в мое отсутствие, естественно, поползли разного рода слухи. В Испании и во многих других местах, где меня уже знали, запустили утку, будто я потерял голос. Хотя Начо и Хайме старались, как могли, уберечь меня во время вынужденной лондонской ссылки, я попросил, чтобы они присылали мне испанскую прессу, и читал касающиеся меня заголовки – на любой вкус. Включая самые низкопробные и оскорбительные. С некоторыми я ознакомился в Лондоне, а с большинством – после возвращения в Мадрид. Удары наугад. Если даже не откровенные гнусности. Самая подлая цена славы – просыпающаяся зависть. Чем выше ты поднимаешься, тем сильнее тебя бьют. И всегда, или почти всегда – исподтишка.

Я должен был покончить со всей этой грязью, бурлившей вокруг меня и поднимавшей тиражи журналов за мой счет.

Сразу же по возвращении я взялся за работу. Я все очень хорошо обдумал в ту нескончаемую бессонную лондонскую ночь. У меня уже было даже название для этого частного концерта, который я собирался дать в мадридском театре Эспаньол: «Генеральная репетиция концерта», как я упоминал выше. При закрытых дверях. Среди немногих приглашенных была и Наталия, которая уже начинала становиться частью моей жизни. Бедняжка была страшно занята. Все время названивала Пако Гордильо в надежде узнать хоть какие-нибудь новости.

Мне трудно объяснить все, что связано с концертом в театре Эспаньол, это было скорее из сферы интуиции, нежели логики. Кто знает меня, тот сразу все поймет без лишних слов. Есть вещи, объяснить которые так сложно, что не стоит даже пытаться. Мне надо было развеять эти измышления, но я не мог сделать этого, созвав пресс-конференцию. В нашей стране пресс-конференции чаще всего превращаются в вопросы, которые два десятка человек, набившись в одну комнату, задают одному-единственному человеку, который обычно по порядку и со всей возможной точностью на них отвечает. Журналисты, в свою очередь, делают пометки или записывают на диктофоны одни и те же ответы, а в результате множества толкований их версии настолько отличаются от того, что было сказано, что ни один ответ абсолютно не похож на оригинал. В общем, полный хаос.

Я решил, что должен разом ответить на все расцветшие повсюду буйным цветом глупости по поводу меня и моего творчества. Я разобрался с этой ситуацией единственным известным мне способом: выступив перед требовательной и уважаемой публикой, реакции которой я мог доверять на все сто процентов.

Если я не спою в этот день в театре Эспаньол... значит, мне больше не петь никогда.

Но я спел.

И еще как спел! В глазах этой избранной, серьезной публики я смог прочитать без тени сомнения, что Рафаэль вернулся, и все развеялось, как дурной сон. Как самый страшный из всех кошмаров.

Через несколько дней после этой «Генеральной репетиции концерта» я дебютировал в мадридском театре Лопе де Вега.

Свое возвращение я построил, опираясь на интуицию, которая меня почти никогда не подводила. Я всегда доверяю этой искре, которую Бог посылает мне в самый необходимый момент. Я знал, что ответить на все эти выдумки могу только так: выйти на сцену и спеть.

В день дебюта, как и во Дворце Музыки, меня встретили нескончаемыми... но все же выжидательными аплодисментами. Я понял это, едва поднялся занавес. Я прочитал это на лицах моих зрителей. «Что он скажет? Он должен что-нибудь сказать!» И я сказал так, как умел. Песней.

Моя первая песня начиналась словами:

Я знаю, что несовершенен, знаю, и
Что не без недостатков, тоже знаю,
Но если найдете безгрешного на этой земле,
Пусть первым он бросит в меня камень.

Когда я дошел до строки «Но если найдете безгрешного на этой земле», в театре случилось то, чего я больше не переживал ни разу в жизни. Когда я пел «Пусть первым он бросит в меня камень», я вытянул руку и указательным пальцем обвел всех и каждого из моих зрителей. Твердо, вложив в этот жест все силы, на какие был способен, я указал на всех.

Подброшенные той же пружиной, они вскочили с мест и аплодировали – так, словно хотели отбить себе руки, и столько, что я потерял счет времени. Это был мой способ ответить на все эти домыслы и пересуды.

Петь.

Спустя несколько лет во время одной из поездок в Лондон меня представили Саре Майлс. Я крепко пожал ей руку и сказал: «Госпожа Майлс, благодаря Вам я стал тем, кем являюсь теперь». Она взглянула на меня своими бездонными зелеными глазами. Она ничего не поняла, просто улыбнулась мне и приветствовала легким наклоном головы. И неважно, что смысл этой фразы до нее не дошел. Я сказал это скорее для себя, чем для нее.

После этой короткой встречи я успокоился – настолько, насколько может успокоиться такой человек, как я.


## Глава XXXIX. Наталия

В субботу 29 июня 1968 года я впервые увидел женщину, которая впоследствии стала моей женой. Это была Наталия Фигероа.

Наша встреча произошла вскоре после фестиваля, проводимого Радио Испании, с которым она тогда сотрудничала. Наталия – не думаю, что кому-нибудь открою тайну ее карьеры – замечательная журналистка и писательница. Как бы то ни было, она успешно проявила себя и на телевидении, не за счет каких-то тщеславных желаний, а благодаря самой природе СМИ. Мне кажется абсурдным широко описывать в этих воспоминаниях ее профессиональную жизнь. Находясь на таком профессиональном уровне, человек не нуждается в представлении.

Итак, 29 июня 1968 года. Театр «Сарсуэла». Снова этот благословенный театр, как отправная точка к другому большому событию в моей жизни!

Проводилось вручение наград радиофестиваля, которым руководила Энкарна Санчес. Наталия была на этом мероприятии, поскольку должна была вручить награды Хуану и Хуниору. Свою награду я получил из рук самой Энкарны. После вручения в театре «Сарсуэла» мы всей группой пошли в ресторан «Рискаль» поесть паэльи.

До того времени у меня не было случая лично познакомиться с Наталией, хотя я, конечно же, не раз слышал ее по радио.

Она же, естественно, больше знала обо мне и, должно быть, от такого количества дисков и репортажей была уже сыта по горло Рафаэлем. Однако, так же, как и я с ней, не была знакома со мной лично.

Она с самого начала произвела на меня впечатление чрезвычайно уравновешенного, сдержанного и располагающего к себе человека. Но больше всего меня поразили в ней – как до свадьбы, так и после – ее обаяние и прекрасные манеры.

Манеры есть манеры, ну что тут еще скажешь? Это некий стержень личности. Наталия всегда отличалась обаянием и прекрасными манерами. Даже во время родов. Забавно вспоминать один случай, произошедший как раз перед рождением моего первого сына.

За несколько дней до родов она опубликовала вызвавшую бурную реакцию статью о злоупотреблениях в использовании уменьшительных словесных форм. Она жаловалась на засилье таких форм в сфере здравоохранения – в клиниках и больницах. Уменьшительных, якобы ласковых форм слов, неизменно применяемых по отношению к пациентам и сопровождающим лицам – ко всем страждущим. «Подождите минуточку». «Посидите спокойненько». Или такой «перл»: «Как тут наш болезненький?». Наталия официально объявила войну уменьшительным словечкам. Так вот, моя жена поступает в клинику Ла-Палома, как обычно, в хорошем настроении и приятном расположении духа. Как будто ничего и не происходит. Вдруг она начинает жаловаться и что-то говорить то ли медсестре, то ли акушерке – не помню точно, кто с ней был. Я испугался, решив, что она жалуется на родовые боли. Но моя жена сетовала не на них. Она выговаривала медсестре, только что нагромоздившей одно на другое столько уменьшительных словечек, что вывела ее из себя. «Повернитесь на бочок, так, тихонечко, спокойненько, расслабьтесь, милочка, сейчас покажется головочка» и тому подобное. Наталия, вцепившись в меня, в отчаянии только и смогла сказать: «Рафаэль, ради Бога, пусть они не говорят мне этих уменьшительных слов, а то со мной будет истерика».

Я, будучи совершенно неопытным в таких делах, был настолько напуган, что у меня просто поджилки тряслись, а ее в этот момент больше всего волновали уменьшительные формы слов.

Однако возвратимся ко дню нашей первой встречи.

Я с уверенностью могу утверждать, что наша встреча не стала, что называется, любовью с первого взгляда. Могу предположить, что Наталия испытывала ко мне некоторый интерес, чтобы узнать, кто же такой этот Рафаэль, и увидеть вблизи того, о ком слышала столько разговоров, хотела она того или нет. Кто этот Рафаэль, которым она уже была сыта по горло, не успев перекинуться с ним ни единым словечком. (Возможно, и я был по горло сыт разговорами об этой женщине, ее радиорепортажах, газетных статьях и появлениях на телеэкране. Возможно.)

Я готов утверждать, с некоторыми оговорками, что, помимо взаимного любопытства, между нами - я даже мог бы поклясться - с самого начала существовала некая связующая нить. Конечно же, это вовсе не похоже было на влюбленность. Даже о симпатии речи не было.

Как я уже сказал, мне импонировало ее обаяние. И только.

Поскольку наши общие друзья, сидящие в тот день за столом, исходили из того, что все мы между собой знакомы, то нас никто друг другу не представил. За обедом мы иногда переглядывались, но не более того. Когда подали кофе, я встал, подошел к Наталии и сказал: «И что же, нас так никто и не представит?»

Тогда наш общий знакомый, Антонио Олано, представил нас друг другу.

После обеда в «Рискале» Наталия пригласила всю нашу компанию в гости на чашечку кофе в дом своих родителей. Мы пошли всей группой друзей, точнее сказать – знакомых, среди которых были артисты, журналисты… часть присутствующих в ресторане. Мы выпили по чашечке кофе, и я ушел. Но перед этим произошло нечто, возможно, само по себе на тот момент не имеющее значения, но впоследствии сыгравшее важную роль в моей жизни. В библиотеку, в которой мы все находились, вошел отец Наталии, маркиз де Санто Флоро. Он какое-то время побыл с нами и затем ушел.

В тот момент я даже не мог себе представить, что со временем этот уважаемый человек станет моим свекром и человеком, которого я полюблю как отца. Я очень его любил. Всей душой.

Как я уже сказал, после кофе все разошлись по своим делам.

Впервые Наталия увидела меня на сцене во Дворце Музыки, когда я после длительных выступлений прощался со своими зрителями. Представте себе такую ситуацию. Прощание Рафаэля после успешного сезона. Дворец Музыки переполнен молоденькими девушками. И хотя термин «фаны» мне не нравится, я использую его здесь, чтобы не удлинять рассказ. Дворец Музыки буквально ломился от фанов, прощавшихся со своим артистом. И Наталии Фигероа не пришло в голову ничего лучшего, чем воспользоваться случаем, чтобы узнать о феномене Рафаэля, именно в тот вечер. В то воскресенье Наталия не услышала ничего из моего выступления. Это было просто невозможно. Эти чертовки были вне себя, они кричали, толкались. Их крики можно было слышать на другом конце города. Не знаю… может быть, она меня и видела, хотя я сомневаюсь. Но точно знаю, что услышать меня ей не удалось бы даже случайно. Каждый раз, когда я делал даже самый легкий жест, поднимался невообразимый гвалт. Каждое изменение тональности, каждый мой шаг вызывали оглушительный шум.

Она должна была в ужасе бежать оттуда, проникнувшись ко мне отвращением. Она хотела бы меня послушать, но в этом столпотворении это было совершенно невозможно. Я уверен, что выходя, она с негодованием подумала: «Это что еще такое?!»

Если бы все ограничилось тем воскресным вечером, Наталии никогда больше не захотелось бы увидеть меня снова. То, что она увидела и услышала – вернее, НЕ услышала, – заставило ее бегом направиться к выходу. Этот случай мы потом не раз обсуждали с ней, умирая от смеха.

Хорошо еще, что после концерта Антонио Олано, сопровождавший Наталию, убедил ее зайти в мою гримерную, и она, будучи всегда внимательна к просьбам своих друзей, согласилась. Я пригласил их на ужин в «Валентин». Затем, поскольку нас объединяло огромное и непоколебимое восхищение великой Лолой Флорес, мы пошли на ее выступление. Лола демонстрировала свой гений и искусство в «Фонтории», в цокольном этаже мадридского театра фламенко «Альбенис», и, похоже, что именно там, благодаря магии Лолы, дело немножечко наладилось. Хотя я продолжал считать, что у моей будущей жены сложилось обо мне не лучшее впечатление.

У Наталии была собственная машина, которой она управляла сама. Поэтому, как только ей надоедало и она начинала скучать, или просто уставала, она незаметно сбегала по-английски. Это всегда казалось мне восхитительным. Я завидовал этому умению. Для моей жены существенным является одно понятие, которое она называет «предел». Это тот самый момент, когда Наталия говорит: «Довольно». Все, что происходит после этой минуты, – пустая трата времени. Поэтому автомобиль был ей совершенно необходим – для поддержания восхитительной независимости, которой Наталия пользовалась с тактичностью и дарованными Богом изяществом и ловкостью. Если речь шла не о человеке, которому она абсолютно доверяла, Наталия не допускала, чтобы за ней заезжали или отвозили домой, ибо это всегда предполагает зависимость от третьих лиц, идет ли речь о том, чтобы куда-то ехать, побыть еще в компании или уйти. Для Наталии было естественным пользоваться абсолютной свободой и самой решать, остаться или нет, прийти или уйти, и когда именно. И она неукоснительно придерживалась своего правила. В тот вечер в «Фонтории» Наталия в какой-то момент встала, словно говоря про себя «с меня достаточно», и я решил проводить ее до машины. Я воспользовался этим случаем, чтобы попросить номер ее телефона. По выражению ее лица я счел, что она не восприняла это всерьез и подумала, что будет так, как уже бывало не раз: «Увидимся… созвонимся…» и тому подобное, и все останется только на словах. Но я хотел увидеть ее снова. Настолько, что стал ей звонить, посылать цветы и открытки отовсюду, куда забрасывала меня моя профессия.

Так вот, на улице, где была «Фонтория» и продолжает находиться театр «Альбенис», я попросил номер ее телефона, по которому позвонил спустя несколько дней. Как раз накануне одного из моих очередных турне.

Мы договорились, что я заеду за ней, и мы вместе поужинаем. Мы ужинали в ресторане «Лас Ресес», хозяевами которого были мои друзья Маноло и Мария. Мы долго говорили обо всем – человеческом и о божественном. После продолжительного десерта мы пошли в «Корраль де ла Морерия».

После этой встречи я уехал в длительный артистическоий тур. Именно тогда начался ритуал моих почтовых открыток, о котором я упомянул выше.

Прошло достаточно времени, поскольку мои турне обычно довольно продолжительны. После бесконечного количества почтовых открыток: «Привет, как дела?» и… больше ничего, или почти ничего – сколько можно уместить на почтовой открытке, – я вернулся в Испанию, и однажды Наталия пришла на празднество, устроенное в студии Антонио. Опять этот Антонио. Как мне сказала Наталия, на той вечеринке он пригласил ее пойти с ним на мой сезонный дебют во Дворце Музыки. Возник спор, поскольку Энкарна – сестра Антонио, большая моя поклонница и рафаэлистка до мозга костей, – напомнила ему, что именно она всегда ходила с ним на мои премьеры. Брат с сестрой поспорили до хрипоты, и сестре ничего не оставалось, кроме как уступить свое святое право. Таким образом, Наталия пришла на мою премьеру в Мадриде под руку с Антонио. Грандиозное событие.

Я вспоминаю ту новую встречу со своей мадридской публикой, как нечто особенно прекрасное.

Прошел год или чуть больше после того как Наталии, по вине моих громогласных друзей-поклонников, на этой же сцене не удалось услышать моего выступления. На этот раз речь шла уже не о прощании с публикой, а о премьере. Не умаляя ничьих достоинств, хочу сказать, что премьерная публика, учитывая торжественность и этикет, обычно более сдержанная и спокойная.

Я очень хорошо помню тот вечер не только в связи с массой приятных моментов, но еще и потому, что впервые увидел моего самого большого друга Мануэля Бенитеса эль Кордобеса в смокинге.

Эта премьера прошла на высшем уровне. Среди других уважаемых людей были мои незабываемые и любимые Хосе Мария Пеман, очаровательные как всегда Лусия Босе и Кармен Севилья, Паломо Линарес и Монтьель, Хосе Солис и послы многих любимых мною стран. Не продолжаю этот список, поскольку он будет бесконечным.

Наталия и Антонио сидели во втором ряду, и в какой-то момент концерта он наклонился к ней и сказал: «Есть неоднозначные артисты, есть такие, которые не оставляют зрителя безразличным. Рафаэль может нравиться или нет. Но я могу сказать совершенно уверенно, что он из тех немногих артистов, чье имя нужно писать заглавными буквами». Поскольку Антонио никогда не был щедр на похвалу в чей-либо адрес, – скорее даже наоборот, – та его фраза запомнилась Наталии навсегда.

После выступления она поднялась ко мне в гримерную, чтобы пожелать мне успеха. По правде говоря, я почувствовал себя на седьмом небе, поскольку, несмотря на ее сдержанность во всем, я увидел в ее глазах неподдельный восторг от всего увиденного и услышанного. И, тем не менее, я не особо тешил себя иллюзиями. Ничего подобного! Мне совершенно не понравилось, что она пришла в компании с Антонио. И хотя я знал, что они встречались редко, мне все же было весьма неприятно. Я, по правде говоря, очень властный человек. И, хотя никогда этого не признаю, ношу в себе ужасного Отелло. (Маленькая шутка).

На следующий день, как я узнал позже, Наталия звонила мне домой, но послепремьерная неразбериха была такой, что мне ничего не передали. Она, кажется, собиралась поехать со своими родителями в Марокко. Но мы все же с ней поговорили, и она сказала, что была от меня в восторге. Вы представить себе не можете, что это значило для меня. Я уважаю ее мнение, поскольку знаю ее объективное и сдержанное отношение к критике.

После этого все пошло своим чередом. Иногда я звонил ей и приглашал поужинать или сходить в кино, всегда выбирая укромные места, чтобы нас не узнали, и мы могли поговорить в тишине и спокойствии, которыми так дорожим.

Как-то мы договорились поужинать вместе, и я пришел первым. Мне безумно нравились меховые пальто, и в тот день я побил все рекорды по части экстравагантности своего наряда. Минут через пять появилась Наталия – в черном суконном пальто, бесконечно скромном по сравнению с моими мехами. Тогда она ни слова мне не сказала по поводу того, как была ошеломлена, увидев меня в этом прикиде.

Наталия сказала, что едет в Лондон, так как записалась на курсы английского языка. В то время мне как раз удалось преодолеть все препоны для осуществления турне по СССР. Все было не так просто, и среди прочих бюрократических проволочек мне еще необходимо было ехать в Париж, чтобы сдать свой паспорт в посольство и получить взамен бумаги, которые и являлись бы моими единственными документами в этой поездке. Наталия воспользовалась моим пребыванием в столице Франции для нашей последней встречи перед предстоящим мне изнурительным турне.

Когда я уже был в России, с существующими тогда трудностями связи между Москвой и Мадридом, в прессе разразился невероятный скандал, вызванный публикацией в газете «Пуэбло» новости о свадьбе в мае Наталии и Рафаэля, с церемонией венчания в кафедральном соборе Мехико. Это была совершеннейшая неправда. Наталия оказалась в самом центре бушевавшего «торнадо». Мои будущие тесть и теща ничего не знали о наших отношениях и, похоже, были вне себя от ярости. Наталия все отрицала, тем не менее скандал набирал обороты. Ей позвонил тогдашний корреспондент телевидения Испании в Лондоне, Хосе Антонио Пласа, но она отказалась от каких-либо заявлений. Вместо этого она написала директору газеты «Пуэбло» Эмилио Ромеро письмо с разъяснениями, что этой свадьбы не будет ни в мае, ни в Мехико, ни в каком другом месте.

Несмотря на мгновенную реакцию Наталии, пресса превратила нашу будущую свадьбу в злободневную тему, и за нами началась повсеместная слежка. Вдобавок к этому, семья Наталии была угнетена сильнейшим давлением со стороны родственников, которые единодушно отвергали такой, по их мнению, неравный брак. А я в это время давал концерты по ту сторону железного занавеса, как тогда говорилось, почти не имея никаких возможностей быть в курсе происходящего. Хозяйка дома, в котором Наталия остановилась в Лондоне, не верила своим глазам, наблюдая за визитами испанских журналистов и их бесконечными звонками.

Я, по вышеупомянутой причине, был далек от всей этой шумихи, пока в один прекрасный день не получил довольно длинное письмо от Наталии, в котором она рассказывала о происходящем. Она во всем обвинила меня. Она писала что-то вроде того, что ей не пятнадцать лет, чтобы играть в жениха и невесту. Что эти игры ей уже не по возрасту. И что она вообще сейчас не собирается замуж, поскольку страшится брака, видя вокруг себя лишь разрушенные семьи… Это длинное письмо подводило к тому, что для Наталии будет намного лучше, если мы расстанемся. И не станем больше подливать масла в огонь. И что она считает, что, поскольку она не готова к серьезным отношениям, то разумнее будет нам не видеться.

Ясное дело, что, находясь в России, я никак не мог влиять на происходящее. Я написал ей большое письмо и решил, что до моего возвращения пусть все идет своим чередом.

Позже Наталия рассказала мне, как поехала из Лондона в Мадрид, согласившись на предложение Карлоса Ариас Наварро, тогдашнего алькальда столицы, выступить с речью на празднике святого Исидоро[43]. Впервые женщине доверили выступить с главного балкона Дома Булочников. Ее также пригласили на корриду, где в окружении прессы ей пришлось очень не сладко. Учитывая сдержанность Наталии, это было поистине невыносимо. Она в ужасе вернулась в Лондон.

Прошло время, и я вернулся из турне по Советскому Союзу.

Наталия неотступно стояла на своем, хотя мы и встречались как обычные друзья.

Я должен был на месяц уехать в Нью-Йорк, чтобы петь в зале «Ройал Бокс» отеля «Американа». В Америке я жил в своем доме в Форест Хиллс, и каждое воскресенье мог позволить себе отдохнуть. Я садился в самолет до Вашингтона (словно это был своего рода воздушный мост) и проводил один день в доме Матильды и Томаса Чаварри. Был я у них не менее четырех раз. Матильда приезжала за мной в аэропорт, а вечером отвозила обратно, чтобы я мог улететь в Нью-Йорк. Там я познакомился с теми, кто спустя некоторое время, – хотя тогда я этого еще не знал, – станут моими племянниками: Мартой, Изабель, Алваро, Гонсало и Марией.

Матильда и Томас в тот момент оказали мне большую помощь, в которой я так нуждался. Именно они, с самого начала, советовали мне поговорить с Агустином. Они полностью были на моей стороне, и наши отношения с тех пор наполнились искренними и теплыми чувствами.

Лживая новость в газете «Пуэбло» выпустила на волю всех семейных демонов. Бедной, несчастной Наталии морочили голову постоянно и безжалостно. Однако было, как было, и я рассказываю так, как об этом мне поведала моя жена. Наталия при наших случайных встречах абсолютно отдавала себе отчет в том, что разорвать наши отношения не так просто, как она себе это представляла. Время исполнило свой долг, и спустя несколько месяцев она ехала по Мадриду в своем автомобиле и плакала, слушая мои песни. Обо мне почти нечего рассказывать. Влюбленным я уехал в Россию, влюбленным там работал и влюбленным оттуда вернулся. Таким образом, осознав, что у нас нет иного пути, чем путь к алтарю, я стал настаивать, чтобы Наталия организовала мне встречу тет-а-тет с ее отцом.

Я уже должен был вылетать в продолжительный тур по Аргентине, но не хотел уезжать, не поговорив прежде с ним. Наталия долгое время пыталась убедить отца хотя бы побольше узнать обо мне, не поддаваясь влиянию упорных сплетен и своих родственников, рассуждающих о «классах», «происхождении», «неуместности» и так далее и тому подобное, и пытающихся разрушить то, о чем не имеют никакого понятия.

Наталия сказала своему отцу: «Мне кажется, что это очень малодушно – закрывать двери перед тем, кто желает поговорить с тобой. Как мне объяснить это Рафаэлю? Что мой отец либерал только на словах? Такой открытый человек, как ты, не может реагировать подобным образом. По крайней мере, хотя бы прими его. И если все-таки решишь отказать – скажи все, что думаешь, ему в глаза».

Все было безрезультатно.

Пока не наступил день икс.

В 9 часов вечера я вылетал в Аргентину. Я должен был что-то предпринять. Я пошел напролом, позвонил по телефону родителям Наталии и попросил пригласить к аппарату маркиза де Санто Флоро. К моему удивлению, он подошел. Я помню тот разговор слово в слово.

– Агустин Фигероа у аппарата. Говорите.

– Я Рафаэль. Для меня все это тоже нелегко. Поверьте мне. Было бы гораздо лучше, если бы мы могли поговорить. – Я с силой зажмурил глаза, ожидая резкого ответа. Но я ошибся.

– Хорошо. Я жду Вас у себя в час.

И повесил трубку.

Наступило успокоение. На моей стороне умение действовать, способность обольщать. Но, прежде всего, время соизмерять слова и настаивать на правде.

Должен сказать, что одной из главных причин, толкнувшей меня на такой шаг, было осознание всего того негатива, через который пришлось пройти Наталии. Она мне кое-что описывала, но до конца понять это можно было, лишь читая между строк. Мне стоило больших переживаний игнорирование Наталии всеми членами ее семьи.

После того, как в этом доме с началом всего этого скандала оказался открытым ящик Пандоры, Наталия жила, словно в пансионе. Даже хуже. Никто с ней не разговаривал. Никто. Она много раз говорила мне, что если бы была человеком, подверженным чужому влиянию, то не выдержала бы.

Пока я беседовал с её отцом, Наталия, находясь в комнате наверху, непрерывно спрашивала служанку Хуаниту:

– Что происходит внизу? Кричат? Спорят? Что слышно?

– Ничего не слышно. Они, должно быть, разговаривают очень тихо.

Однако вернемся к тому моменту, когда я позвонил в двери дома по улице Кастельон де ла Плана, 3.

Находясь в критически неуверенном состоянии, я едва мог себе представить, что спустя какие-то минуты познакомлюсь с исключительным во всех отношениях человеком, жизнерадостным, принадлежащим к категории людей, которых я больше никогда не встречал, разве что в своей памяти, которая всегда со мной. Никто даже не мог себе представить, каким образом мы с этим человеком могли бы понять друг друга. И менее всего я.

Ровно в час дня я вошел в тот дом как враг номер один, и можно сказать, что так из него и не вышел.

Меня попросили пройти в гостиную. Агустин жестом пригласил меня сесть, оставаясь стоять, глядя на меня с присущим лишь ему выражением лица, что должно было означать: «Вы хотите сказать, что это я…».

Наконец-то я стоял перед человеком, который объявил мне войну, желая во что бы то ни стало не допустить моей женитьбы на его дочери. Встревоженный, подавленный и удрученный мнением, сложившимся в ее семье, у друзей, знакомых… у всех этих людей, так любящих вмешиваться и устраивать чужую жизнь, вместо того чтобы заняться своей, с чего им и следовало бы начать, привыкших навешивать ярлыки: «Но ведь Рафаэль совсем не подходит Наталии». А я спрашиваю: «Что они могут понимать в том, кто подходит или не подходит Наталии? Только она может это знать». На тот момент в семье Наталии, которую я так люблю, всегда тесно связанной с нашей жизнью, на моей стороне были лишь ее тетя Малиле со своим мужем Хесусом дель Пино, и Кармен Фигероа, устроившая перед нашей свадьбой коктейль в мою честь, после которого я завоевал сердца всех.

Зная маркиза так, как я узнал его потом, уверен, что тогда во всем этом хоре именно чужие голоса превратили его голову в гудящий барабан. Среди них были его невестки: Кармен Муньос, графиня де Йебес, и Бланка де Борбон, графиня де Романонес. Вот такие дела… а между тем именно Кармен и Бланка вскоре стали теми двумя членами семьи, которые полюбили меня больше всех, и которых я больше всего полюбил.

Во любом случае, я убежден, что более всего давила на маркиза его безграничная любовь к дочери. Я уверен, что его категорическое несогласие возникло не из-за меня и не было направлено против меня. Он поступил бы так же по отношению к любому другому претенденту, будь он даже сыном самого фараона. Никто не имеет права отнять у него его дочь, и точка.

По правде говоря, этот благословенный дом забросали анонимками, безымянными телефонными звонками, всякого рода недомолвками и откровениями. Травля была жестокой, постоянной и непрекращающейся.

Однако, несмотря на свойственную мне робость и понимание того, что сейчас на карту поставлено все, я не особо нервничал. Не было ни страха, ни тревоги. Возможно, оттого, что я очень четко себе представлял, что хотел сказать этому человеку, а с другой стороны, это был единственный способ противостоять сложившейся ситуации. Я не намеревался говорить о себе – певце Рафаэле. Я собирался поговорить об отце, дочери и о себе – мужчине, готовом отказаться от всего, если это поможет вернуть в этот дом мир и счастье.

Говорю это совершенно искренне – думаю, что с Агустином Фигероа я провел десять самых блистательных, самых человечных и чистых минут, которые когда-либо выпадали мне вне сцены.

– Агустин, как Вы хорошо знаете, я ухаживаю за Вашей дочерью. Мы оба знаем, до какой степени Наталия обожает Вас. Вы для своей дочери являетесь…

– Являлся, – прервал он меня сдавленным голосом.

– Нет, нет, Агустин. Вы очень сильно заблуждаетесь. Для Вашей дочери в этом мире самое главное – Вы и только Вы. Поэтому я пришел сюда лишь для того, – как Вы, безусловно, знаете, сегодня ночью я уезжаю на длительные гастроли в Аргентину, – чтобы сказать Вам, что если у Вас есть хоть малейшее опасение или сомнение относительно наших отношений, то могу поклясться Вам, что никогда больше не встречусь с Вашей дочерью. Я готов по первому же Вашему указанию никогда больше не встречаться с Наталией. Потому что не хочу жениться на Вашей дочери помимо Вашей воли. Я очень хорошо знаю, что больше всех потеряю именно я. Ваша дочь настолько обожает Вас, что я уже заранее знаю – навязывая ей себя, я потеряю ее. Со временем Вы все равно победите. И если меня что-то волнует в этой жизни, то это – счастье Наталии. Простите мою самонадеянность, но я глубоко убежден, что Наталия выйдет за меня замуж, с Вашего согласия или без него. Но это не то, чего бы я хотел. Ни для нее, ни для себя. Я не намерен жениться на Наталии, зная, что она будет несчастной, и для меня этот брак не возместит ее горя. Так что, если Вы не согласны, я уйду, и будем считать, что между нами ничего не произошло. Вы для нее – все.

Агустин вновь стал протестовать.

– Так было. Но теперь все не так.

Собрав все оставшиеся силы, я сказал:

– Вы ошибаетесь. Однако… если вы продолжаете сомневаться, я повторю то, что только что сказал: я выйду в эту дверь и больше никогда не вернусь.

Я полностью иссяк. Словно после двадцатичетырехчасового концерта. Повисшее молчание показалось мне долгим и плотным.

Внезапно маркиз де Санто Флоро спросил меня уже более твердым голосом:

– Вы можете остаться на обед?

Или я ничего не понял, или же у этого сеньора было поистине британское чувство юмора. Он повторил:

– Я спросил, можете ли Вы остаться на обед. В этом доме обедают в два.

Я понял, что в этом доме едят в твердо установленное время, и даже самому господу Богу не под силу изменить протокол. Тем более мне, как говорится, только что возникшему в этом доме. Но меня основательно подводят две вещи: откровенность, устойчивая к этикету и церемониям, и доля нахальства, сопровождавшая меня еще с улицы Каролинас.

– В два! Видите ли, Агустин, Вы застали меня врасплох. Этой ночью я улетаю в Аргентину и перед отъездом срочно должен подписать несколько документов и чеков. Мой офис в двух шагах отсюда. И если я потороплюсь, и не возникнет других дел…

Он уже более любезно прервал меня:

– Хорошо. Мы ждем Вас до половины третьего.

Я бегом помчался к машине. Полагаю, Наталия, вся на нервах, в неведении, пока еще оставалась наверху. Единственное, что я помню – что в два часа двадцать семь минут я снова нажал звонок дома Фигероа.

Через несколько секунд я уже сидел за столом. За столом, у которого мне придется обедать, ужинать и завтракать в течение многих, многих дней моей жизни.

Жребий был брошен. И я чувствовал себя самым счастливым человеком в мире.

В тот же вечер, когда я заканчивал укладывать чемоданы, в моем доме зазвонил телефон. Это была Наталия. Ей только что сообщили о смерти Баленсиаги[44], которого она обожала. Как раз на конец следующей недели у нее была назначена встреча с ним в Хавеа. Она была расстроена, и я не знал, как ее утешить. Я помню свое бессилие и ее горе – мы больше молчали, чем говорили.


И все-таки в ту ночь я уехал. Изменилась моя жизнь, но не профессия. В любом случае, все случившееся накладывало на меня еще большие обязательства. Я никогда ничего не делал, чтобы что-то кому-то доказать, но людей, которые намеревались свернуть меня с намеченного пути, я бил по самому больному месту. Я должен был продолжать оставаться тем, кого Тико Медина[45], конечно же, назвал бы «испанцем мира».

В течение почти всего полета я думал о произошедшем в доме Наталии. Она потихоньку укладывала чемоданы для побега, который который казался более чем предсказуем, и в то же время молилась о том, чтобы развязка не оказалась именно такой. Бедная Хуанита бегала вверх и вниз по лестнице.

– Ничего не слышно.

– Что-то же должно быть слышно, Хуанита. Пожалуйста, спустись опять и послушай получше.

Хуанита вниз, Хуанита вверх. Пока, наконец, изумленно не воскликнула:

– Господин маркиз велел поставить на стол еще один прибор!

По правде говоря, добрую часть полета я смеялся про себя. Больше всего я думал о том, что придется проглотить некоторым моим будущим родственничкам. Лицо графини Йебес. Улыбка Кинтанильи. Досада всех Романонесов…

Вопреки всему произошедшему, в прессе мы с Наталией продолжали настаивать на том, что были лишь хорошими друзьями, которым нравилось прогуливаться вместе, и не более того. Преследования журналистов не прекращались, и хотя тогда еще не было так называемых папарацци, столь надоедливых, как сейчас, камеры и наглые репортеры уже начинали вытворять всякие штучки. Один из известных журналистов, Яле, к сожалению пропавший, как-то сказал мне очень серьезным и не менее торжественным голосом: «Послушай, Рафаэль. В этом году исполняется 25 лет моей журналистской деятельности, и что бы ни произошло, я буду на твоей свадьбе». Я сказал ему, что эта идея мне нравится. Ведь это его обязанность. Хотя моей не менее святой обязанностью было любой ценой не допустить, чтобы моя свадьба превратилась в какую-то гулянку.

У Наталии голова шла кругом. Она была под впечатлением абсолютного ужаса от свадьбы Марисоль, с наглыми репортерами, облепившими статуи святых, криками, истерикой и беготней, и решила, что о таком не может быть и речи.

Я всегда говорил, что мы не хотим тайной свадьбы, что лишь хотим, чтобы все было в рамках разумного.

Пресса, помимо собора в Мехико, называла собор Святого Патрика в Нью-Йорке и другие места возможной свадьбы. По правде говоря, я искал место для венчания почти по всей Европе, во время своих поездок, делая это со всей возможной осмотрительностью. Не всегда мои поиски были успешными, как это произошло с прекраснейшим скитом, который мне удалось найти в Михасе во время записи специальной программы для немецкого телевидения. Это чудесное место, куда можно добраться только на ослике. Мне оно понравилось настолько, что я позвонил Наталии, чтобы сказать ей об этом. Идея ей показалась великолепной. Однако я не учел тотальной слежки прессы. Все операторы телефонной станции отеля, подкупленные Хосе Мария Кастельви, передали ему часть нашего разговора. На следующий день в прессе появилось сообщение, что мы решили пожениться в Михасе. И мы сразу же от этого отказались.

Веря в успех, я в компании моих хороших друзей и кумовьев Авроры и Рэнэ Леона занялся поисками приятного и милого места для бракосочетания. Которое бы располагалось не очень близко и не далеко и отвечало бы всем условиям конфиденциальности, чтобы свадьба не превратилась в гульбище, что нас обоих очень пугало и было совершенно неприемлемым.

Мы проехались по северу Италии, югу Франции, Швейцарии…

В Венеции, после нескольких дней поисков, когда я уже был готов «выбросить полотенце», мы вдруг, как раз за отелем «Даниэли», в котором остановились, нашли идеальное место: Сан Закариас, среднего размера церковь, с прекрасными росписями, расположенную на небольшой площади и выглядевшую, словно украшение. Это было как раз то, что мы искали. Я, не раздумывая и пяти минут, позвонил своему адвокату Хосе Луису Дукассе, чтобы тот занялся всеми необходимыми формальностями, соблюдая при этом максимально возможную осмотрительность.

Мы решили, что до определенного момента не будем никому об этом говорить, даже нашим родителям, которые все еще оставались в неведении.

Итак! Операция «свадьба» началась!

Было две группы приглашенных – одна от Наталии и вторая от меня, и было принято решение, что каждая группа поедет на место события в разные дни. У Томаса, мужа Натальиной сестры, были билеты для приглашенных невесты, а у моего брата Франсиско – для приглашенных с моей стороны. Чтобы сбить со следа журналистов, пересадку предполагалось сделать в Риме или в Милане.

При этом мы уже предупредили всех приглашенных, чтобы они были готовы к вылету по первому уведомлению. Не разглашая точную дату, мы попросили их быть готовыми между таким-то и таким-то днем.

К нашему счастью, Наталию и Хуану Биарнес пригласили на кинофестиваль в Сан-Себастьян. Отличное прикрытие, чтобы извлечь максимальную пользу для осуществления задуманного. Там для них были забронированы номера в отеле «Мария Кристина». Все искали пособничества у Биарнес, принимая во внимание ее журналистскую деятельность, и она пустила слух среди своих товарищей по перу, что они с Наталией находятся на фестивале, выполняя задание газеты «АВС» по его освещению, и что свадьба состоится не раньше конца лета.

Нет смысла говорить, что журналисты были зависимы от тех, кого предполагали приглашенными на свадьбу. Они осаждали некоторых наших близких друзей, например, Изабель и Антонио Минготе, Кармен де Оэнлоэ, Лусию Босе, ни днем ни ночью не упуская из виду Хосе Мария Пемана. Наши жилища также были под неусыпным наблюдением репортеров, не говоря уже об аэропорте Барахас. Несмотря на давление, оказываемое как на одних, так и на других, должен признать, что все были чрезвычайно осмотрительны. Хотя в таких хлопотах хватало всего. Как в аптеке.

Накануне дня «Д» Наталия, Агустин, Маруха и я в сопровождении их близкой подруги Исабель Арангурен отправились в Париж.

Но до этого мне, по натуре такому осмотрительному, пришлось пережить сугубо личное приключение, которое не могло выпасть на долю никому другому. Этого мне только не хватало! Было решено, что в Барахас я оправлюсь прямо из офиса, но мы не учли преданности толпы, которая уже преследовала меня повсюду. Поклонники, журналисты и обычные люди образовали преторианскую стражу, которая с самого утра неотступно следовала за мной. Я воспринимал их как часть пейзажа, поскольку видел каждый день, выходя из дома. Они провожали меня до дверей офиса и оставались ждать, пока я снова не выйду. Этот день был самым обычным, когда я был в Мадриде на улице Педро Мугуруса 8, где находился тогда мой офис. Они, как всегда, следовали за мной и остались ждать возле выхода. С той лишь разницей, что этот день должен был стать другим, но я об этом даже не подумал. Почему?

Я ужасно нервничал, не зная, как мне выйти незамеченным. Я сидел в своем кабинете с видом побежденного. Мой брат Пако спросил меня:

– Ну, а сейчас-то что у тебя за проблемы?

– Все плохо, Пако, понимаешь, беспросветно! Как, черт побери, я отсюда выйду так, чтобы те, снаружи, не устроили заварухи?

Он посмотрел на меня, словно на самого большого придурка в мире и, покачав головой, словно не веря в мою глупость, ответил:

– Через гараж. Через гараж, который выходит на другую сторону.

Подумать только, проработать в офисе уже десять лет и не знать, что там есть гараж!

– Какой еще к черту гараж!?

– Который в твоем распоряжении с тех самых пор, как ты купил это помещение. И через который мы выйдем так, что никто нас не заметит. Мы оставим зажженным свет в кабинете, и пока твой эскорт поймет, что к чему, ты уже будешь лететь в Париж.

– Не знаю я никакого гаража! – прорычал я в ответ.

На автостоянке в Барахасе мы ждали, не выходя из машин, пока управляющий семейства Фигероа и наш хороший друг Сантъяго Кастро не оформит все необходимые документы. Как только мы получили билеты, мы покинули машины и направились к посадочным воротам. Все шло хорошо до тех пор, пока одна из продавщиц газетного киоска не закричала:

– Смотрите! Смотрите! Рафаэль и Наталия!

Мы были раскрыты. Не оглядываясь, мы быстро прошли к самолету.

В Париж прибыли без каких-либо приключений. Там нас ждала Хуана Биарнес. Она рассказала нам о большой неприятности, которая произошла накануне. Она должна была привезти платье для невесты. Но багаж… пропал. Что только не передумала бедная Хуана за те долгие часы, пока ее багаж наконец не появился в багажном терминале аэропорта!

Ночь мы провели в Париже, а на следующий день вылетели в Венецию.


Учитывая тот факт, что наши родители не были знакомы друг с другом, мы представили их друг другу за ужином, который проходил в тесном кругу в ресторане «Фенис», расположенном рядом с прекрасным театром, как раз накануне свадьбы.

На следующий день, когда Наталия находилась в парикмахерской отеля, пришла Хуана Биарнес и буквально криком возвестила о том, что видела в вестибюле Яле.

Яле, как настоящий профессионал, верный своему слову, настроился отпраздновать «серебряную свадьбу» своей профессиональной деятельности репортажем о нашей свадьбе. Я порадовался за него. Это была его обязанность. Каждому свое. Мне – ничего не говорить о свадьбе, а ему – узнать о времени ее празднования.

Оценив происходящее, Наталия решила оказать честь его преданности и приняла все необходимые меры, чтобы именно его газета «АВС» первой сообщила эту новость.

Естественно, что приезд стольких красивых и элегантных людей, прогуливающихся пешком и на гондолах, окончательно убедили всех туристов, что Венеция в очередной раз стала сценой для съемок какого-то суперпродукта. А тем временем начали появляться немногие удачливые журналисты. Это меня тоже порадовало. Все-таки они молодцы.

Сама церемония бракосочетания была настолько торжественной и волнительной, что запомнилась мне, словно все происходило в тумане. Это одно из самых прекрасных и волнующих воспоминаний, сохранившихся в моей душе. Воспоминание, состоящее из впечатлений, чувств и образов. Все покрытое дымкой, которая, думаю, никогда уже не рассеется.

На второй день около шести часов утра, на отельном катере нас доставили в аэропорт, где мы столкнулись с множеством фотографов, спешно прибывших из Испании, чтобы сделать свои фоторепортажи. Поскольку все были очень уставшими, то на всем пути им не удалось сделать ни единой фотографии. У них просто не было сил на это.

По прибытии в Рим мы с Наталией оторвались от группы и позавтракали в «Виа Венето», напротив отеля «Эксельсиор», где мы обычно останавливаемся.

Впереди нас ждали Нью-Йорк, Лас-Вегас и Гавайи.

Прошли пятнадцать дней.

Следующее мое выступление проходило в «Гальо Рохо» в Аликанте.

Я очень волновался. Ведь речь шла о моем первом концерте после свадьбы. С моей точки зрения, всегда так зависимой от публики, меня очень пугала мысль, что мое бракосочетание может изменить ее отношение ко мне. Появились даже заявления некоторых фан-клубов, гласящие: «Женатого, мы тебя не любим».

После успеха моего нового появления спустя месяц после свадьбы все мои страхи оказались абсолютно напрасными.

Моя публика была со мной!


## Глава XL[46]. Советский Союз


Я прекрасно осознаю, что в то, о чем я собираюсь рассказать далее, трудно поверить людям, не пережившим этого вместе со мной. Но это случилось, и я рассказываю. Уверяю вас, что вполне могу понять ваш скептицизм. Со мною было то же самое. Наверное, не одному из моих молодых читателей будет трудно понять это, поскольку история коренным образом изменилась с середины семидесятых. Сильно изменилась, и гораздо быстрее, чем можно было ожидать.


Я был очень популярен в Советском Союзе, потому что дублированная на русский язык версия «Пусть говорят» прошла буквально на «ура». Я не преувеличиваю.

Кино сделало меня невероятно популярным. Люди знали наизусть песни и даже диалоги из моих фильмов. Но я все еще не бывал там.

Переговоры о моей первой поездке в Советский Союз длились более трех лет. В те времена не существовало дипломатических отношений с Испанией, и было весьма затруднительно прийти к соглашению с Госконцертом, который являлся официальной организацией, занимающейся исключительно контрактами с иностранными артистами. Мое пребывание в Лас-Вегасе, взаимоотношения с Наталией – все эти события, столь важные в моей жизни, произошли во время всей этой бюрократической волокиты и улаживания формальностей с советской стороной. Я уже успел побывать на самом, как мне тогда казалось, краю света – в Японии. Но с тем японским турне все решилось настолько эффективно и настолько быстро, что проблемы с поездкой в Россию уже начинали меня раздражать. Но, как бы то ни было, я должен был со своим испанским паспортом выехать в Париж и там сдать его в посольство, где мне, в свою очередь, выдавалось особое разрешение на въезд в Советский Союз. Разрешение, которое сразу же по окончании гастролей я должен был сдать обратно в Париже для того, чтобы получить назад свой паспорт, в котором, естественно, не было никаких печатей, ни малейшего намека на то, что я пересекал «Железный занавес».

Так что, официально, я в России не бывал. Довольно глупо, поскольку сообщения во всех средствах массовой информации появлялись постоянно, и меня можно было видеть посреди Красной площади, перед Кремлем, позирующим на фоне парадных подъездов музеев и театров в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве, Минске...

Мы потеряли много времени, но в результате были вознаграждены за столь долгое ожидание. Восторг и преклонение передо мной были неописуемы. Благодаря моим фильмам и дискам, я уже был значительной фигурой для этого великого народа, к которому отнесся со всей нежностью, на которую только был способен. В России я пользуюсь громадным уважением. Мое первое прибытие в аэропорт Москвы представляло собою взрыв народного ликования, на тот момент для меня непонятного. Крики «Рафаэль! Рафаэль!» и тысячи букетов. И то же самое в гостинице «Метрополь», вход в которую был разрешен только иностранцам. Это непреодолимая граница для тех людей, которые ожидали меня и которые толпились под балконами моего люкса в надежде, что я покажусь, перенося непереносимые московские температуры. Или тогдашнего Ленинграда. Это было и в оперном театре, где я дебютировал столь необычным для себя образом.

Там не было ни криков, ни поклонников. Никто не падал в обморок. А я к этому не привык. Такое поведение публики меня обескуражило. Меня слушали в глубоком молчании и аплодировали, лишь когда песня заканчивалась. Ну и, конечно, по окончании концерта – апофеоз. Сейчас-то они изменились. Точно так же, как и во всех остальных странах, начинают аплодировать во время песен, которые им нравятся, или когда узнают припев, осыпая сцену цветами.

То, что я сейчас расскажу, повторяю, может показаться вам безумием или огромным преувеличением. Вам следует исходить из того, что все это – нечто абсолютно из ряда вон выходящее, и того, что происходило со мной в России, не случалось больше ни в одной стране мира. И, думаю, не повторится никогда. Только те, кто пережил это вместе со мною (мои музыканты, Хуана Биарнес, Пако Гордильо...), могут всё подтвердить. Не считая, конечно, тех миллионов людей, что были моими поклонниками.

Истории бесчисленны и подчас невероятны. И «со сдвигом по фазе». Не забывайте, что в те годы Советский Союз был для Испании «запретной зоной». Иным миром. И в том мире, где, как сказала мне министр культуры, «неприемлем культ индивидуализма», мои фотографии продавались у входа в метро. И у дверей гостиницы или театра ко мне подходили люди – городские или сельские жители – и говорили: «Я сменил имя моему ребенку. Теперь его зовут Рафаэль». Присылали мне тысячи писем, и рассказывали, что «раньше наша жизнь была такой пустой, но теперь мы научились молиться и верить в Бога»... Письма на почти безупречном кастильском языке, потому что «я его выучил, чтобы понимать твои песни». И ждали у входа в театр, чтобы сказать мне, что нынче вечером я ошибся: вместо «barca» (лодка) спел «bote» (шлюпка) в песне «Акварели реки»...

Да будет известно, что я об этом рассказываю, потому что не могу не рассказывать, потому что так все и было. Так и есть.

Когда я приехал в Москву, через несколько дней после моего сказочного пребывания в Ленинграде, то обнаружил под балконами моего люкса в «Метрополе» целую толпу с цветами в руках. «Метрополь» находится на огромной площади, напротив Большого театра, неподалеку от Красной площади.

Люди, заполонившие площадь, смотрели на мои балконы. А я не понимал толком, что происходит. В этот момент ко мне зашел Хавьер Флета, приехавший в Советский Союз, чтобы заключить контракт с одним русским цирком для мадридского «Присе». Он обнял меня и сказал:

– С днем рождения, дружище!

Я удивился:

– А ты-то откуда знаешь?

Хавьер расхохотался в ответ:

– А откуда знают все эти, которые там, на улице? Ну и заварил же ты кашу!

Я был так растроган, как нечасто случалось со мною в жизни.

А позже мне нужно было пересечь площадь, чтобы посмотреть в Большом театре выступление детской балетной школы. Я попросил пройтись пешком. Меня сопровождали сотрудники службы безопасности. Это был незабываемый опыт. Вся эта толпа организованно расступалась, давая мне дорогу, бросая цветы и повторяя «spasiva». Что-то неописуемое и невероятное.

Как невероятно и то, что мне пришлось задувать свечи на огромном именинном торте прямо посреди Красной площади, в окружении всех моих музыкантов.

А на следующий день во Дворце Спорта я пел перед тысячами зрителей и задувал свечи на другом торте.

Однако, помимо сферы чисто артистической, стали возникать повседневные проблемы, которые мне досаждали, и весьма. Проблемы с питанием, например.

Я ел очень мало. Русская кухня была для меня непривычна, так что питался я в основном помидорами, редиской и яйцами, сваренными вкрутую. А для восстановления сил этого было недостаточно.

Мы уже почти отчаялись, когда у моего менеджера возникла идея, которая должна была стать моим спасением. «Эйр Франс» выполняла регулярные рейсы Париж–Москва, и Пако раздобыл еду с этих самолетов.

Вот так я не умер с голоду... но стоило уехать из Москвы, как «лафа» для меня закончилась. Пришлось мне снова вернуться к моим помидорам, редиске и вареным яйцам.

Моей коллекции историй обо всем, происходившем во время первых поездок в Россию, хватило бы еще на одну полноценную книгу. Не говоря уж о том, что можно было бы добавить об этой последней поездке. Когда тут всё вверх дном.


Ко времени моей второй поездки в Советский Союз я уже был женат, и моя жена приехала вместе со мной. На этот раз я решил как следует подготовиться, для чего набил чемодан банками консервов (спаржей, косидо, фрикадельками и еще этой восхитительной прибрежной фабадой, которую никогда не забуду). Но я упустил из виду одну важную деталь – советскую бюрократию. Чемодан задержали на таможне.

Я пел в Москве, Баку, Тбилиси... А чемодан мне всё не отдавали. Хотя двадцать раз обещали вернуть. В гостинице в Ташкенте, рядом с Китаем, я позвонил своему переводчику и сказал: «Послушай, Олег, если мои продукты сегодня не прибудут, я петь отказываюсь. Я слишком слаб, чтобы петь еще один день голодным. Если вы не привезете чемодан – я не пою».

Но чемодан не приехал.

Я попросил, чтобы вызвали врача. Я прекрасно знал, что могу петь, но знал также, что когда специалист меня осмотрит, он скажет, что я этого делать не в состоянии. Горло у меня абсолютно нетипичное, с низко расположенной трахеей, несмыканием голосовых связок, и почти всегда очень красное – причем как раз когда я лучше всего пою. Но об этом знаю я. А с клинической точки зрения это совершенно ненормально. Это симптоматически «непрезентабельное» горло.

Три или четыре врача пришли меня осмотреть. Все они, вместе с моими импресарио, явились ко мне в номер. И диагноз был таков, что петь я не смогу ни в этот день, ни в последующие. Концерты отменили. Импресарио и переводчик были в ужасе.

Олег сказал мне:

– Так, значит, Ленинград тоже отменяется?

Я его успокоил:

– Ты позаботься о том, чтобы чемодан с моей едой ждал меня там, а я буду петь, как флейта, все семнадцать концертов.

Когда мы приехали в Ленинград, знаменитый чемодан ждал меня в отеле «Европа». Я выиграл сражение.

Моим переводчикам в разные годы (Сирожа, Олег, Саша...) я обычно дарил портативные проигрыватели, которые привозил из Испании, или свою одежду. Чем приводил их в восторг, поскольку в те времена это были вещи, которых там они не могли купить.

В Ленинграде, в ожидании отхода поезда на Москву, Олег спросил меня: «Сколько у тебя осталось денег в рублях?» Я почти ничего не потратил, поскольку здесь считали своим долгом мне всё дарить. Так что у меня оставалось еще порядочно. Наверняка я сделал удивленное лицо, потому что Олег поспешно воскликнул: «Я не для себя спрашиваю! Это для Анатолия».

Анатолий был пожилым человеком, отвечавшим за багаж и инструменты всей нашей группы. Он заботился о том, чтобы все было в порядке: о машинах, которые отвозили нас в гостиницы или в театр, гримерных и т. д.

Олег продолжал: «В тот момент, как твой поезд отправится в Москву, Анатолия отправят на пенсию. Это была его последняя работа. Она закончена. С теми деньгами, что у тебя остались в рублях, и которые ты не собираешься ни потратить, ни обменять, ты бы обеспечил его до конца жизни».

Я так и сделал.

Никогда не забуду Анатолия, с глазами, полными слез, стоящего на перроне, обнимая сумку с моим «подарком».

Больше я его никогда не видел.


Не так давно я снова побывал в России. Все было совершенно иначе, и в то же время прекрасно. Если первый раз по вине бюрократии и политических режимов, ныне уже ставших историей, я потратил три года на то, чтобы добиться разрешения на въезд, то сейчас, спустя девятнадцать лет с момента моего последнего визита в страну под названием СССР, я приехал в страну, ставшую несколько месяцев назад – Россией.

Все очень переменилось, но я вновь встретил ту же любовь, что и в первые мои поездки. Свидетелями тому были все корреспонденты испанских СМИ, аккредитованные там. На этот раз меня сопровождал мой сын Хакобо, снимавший фильм о моем пребывании в России.

Признаюсь, я боялся не встретить ни того успеха моих прежних поездок, ни той публики. Но я понял, что мы забываем гораздо быстрее, чем нас забывают. Сегодня в России к моей тогдашней публике присоединилось новое поколение – их дети. Вчерашние юноши сегодня сами стали родителями. Все изменилось там – но только не люди. Сейчас все заполонили «Макдоналдсы», «Бургер Кинги», реклама «Мальборо» на английском языке, сверкающие плакаты Синди Кроуфорд... Но мне больше нравилась прежняя Россия. Все изменилось слишком стремительно, и деньги оказались распределены крайне несправедливо. «Новые русские» – абсолютное меньшинство, которое разъезжает в шикарных лимузинах и живет как нельзя лучше, – единственные, кто может устоять под натиском новых цен. Тогда как обычный «пеший» русский вынужден тратить целую месячную зарплату, чтобы купить один билет в театр.

Таково свидетельство тамошней публики.

Я вернулся в Россию.

Какая потрясающая встреча.

Словно время вернулось вспять.


## Глава XLI. Raphael: артист и Rafael: человек

– Ну вот мы и... приехали. Пора опускать занавес.

– Только не начинай опять с загадок и недомолвок... В компании, где только ты да я, это выглядит немножко глупо, Рафаэль, ты не находишь? Что ты хочешь сказать этим «занавесом»? И еще – что в точности означает твое «приехали»?

– Только то, что я сказал. Что мы добрались до этой точки. Что я больше ничего не могу прибавить к этой истории. Что называется, спасибо этому дому, пойдем к другому. Или, чтобы тебе было понятнее: уж летопись окончена моя, к сему добавить больше нечего. За этот год с небольшим мы вспомнили все, о чем я должен был рассказать в этой книге. Огромный кусок моей жизни. Великие и мелкие дела, повседневные заботы, детали, которые, наверное, кому-то покажутся просто анекдотичными – и, тем не менее, для тебя и для меня... Конечно, многое осталось в чернильнице, из-за желания не быть слишком назойливыми. Не ранить понапрасну. Умалчивая о том, что не являлось тайной, но что мы предпочли обойти. Ты, Рафаэль-артист, уже научился жить и давать жить другим. И в этой книге – все, что мы хотели рассказать... Или ты считаешь, что мы что-то упустили? Ну, не знаю... В жизни было так много дней – и замечательных, и не очень...

– Такое впечатление, что ты прощаешься. А мы оба знаем, что это не так. У тебя есть твой чудесный проект. Твой театр. Или ты мне сейчас скажешь, что он не самая большая мечта твоей жизни, Рафаэль?

– Да, конечно, артист, только вот...

– Ой-ей-ей! Мне кажется, я ясно слышу в твоем голосе ностальгию. Ты грустишь?

– Нет, артист, и ты прекрасно это знаешь. Разве что устал немного. Столько воспоминаний, а сколько еще выпало из памяти!

– Неужели ты и впрямь решил, что сможешь меня обмануть? Ради Бога, Рафаэль! Зачем лгать мне?

– Нет, я тебе не лгу. Клянусь, мне совсем не грустно. Скорее, я немного опустошен. По крайней мере, на душе у меня осталось гораздо меньше, чем было, когда я начинал свой рассказ.

– Кончено же; прости... я вовсе не хочу показаться легкомысленным. На протяжении сотен дней мы говорили о тысячах ушедших дней. Это естественно, Рафаэль.

– У меня столько всего накопилось, что я почувствовал, что мне надо это выплеснуть и освободиться... и что... ну... Твоя правда, артист. Да, сейчас я ощущаю себя несколько опустошенным... достаточно опустошенным и... словно обнаженным перед всем миром.

– Может быть, боишься, что благодаря этим страницам... люди смогут узнать, каков ты на самом деле?

– Ну... да, артист. Ты прав. Наверно, так и есть... Ты же знаешь, какой я скрытный...

– Да ладно тебе, Рафаэль, разве не это подтолкнуло тебя написать эту книгу?

– Ну да, и что с того? Это правда. Но правда и то, что именно это, в конце концов, может оказаться для меня самым трудным.

– Трудным? Что такое «трудно», по-твоему?

– Ну... обнажиться вот так перед публикой. Не знаю. Сейчас меня одолевают сомнения. Не знаю, хорошо ли я сделал, рассказав обо всем.

– А сейчас – над чем ты сейчас смеешься?

– Знаешь, мне весело, потому что... в конце концов, вот мы добрались в книге до этого места, а хоть кто-нибудь что-то узнал?

– Время покажет это, Рафаэль. Время. Как обычно.

– Да. Ты прав... время. Время. У меня в голове полная неразбериха. По правде говоря, с одной стороны, я рад. А с другой – мне безумно хочется плакать. Ты же знаешь, писать – не моя стихия. Я рассказал о своей жизни вплоть до этой минуты. Обо всем, что казалось мне важным, радостным, грустным или колоритным. Если где-то и не хватает литературных красот, это в избытке восполняется живостью изложения. К тому же, обратной дороги нет. Через несколько часов рукопись попадет в руки издателя, ее напечатают, и уже в виде книги она попадет на прилавки магазинов, к публике, и перестанет быть моей. И, по правде сказать, я даже не знаю, нравится мне это или нет. Я не уверен в том, что она написана наилучшим образом. Я недоволен, нет.

– А когда ты был хоть чем-нибудь доволен, Рафаэль?

– Ну, старик!..

– Старик, не увиливай! Не был, даже в минуты славы. Ни в минуты, когда нам казалось, что мы можем коснуться неба.

– Это я-то? Нет, друг мой. Нет, артист, потому что мы все разложили по полочкам, и теперь все узнают правду. И у тебя еще хватит нахальства... Говорить, что я... Это всё твои жалобы, твоя неуверенность, твои тревоги... Разве это я в тот день сбежал, поддавшись панике?..

– Ну, ладно, ладно. Только мне кажется, ты забыл, что я такой, каким ты хотел меня сделать.

– Тут ты прав. Абсолютно прав... Артист...

– Что?

– Понимаешь, мне трудно говорить тебе об этом... но еще труднее промолчать...

– Ну тогда говори. Я тебя слушаю.

– Мы с тобой вместе просмотрели нашу жизнь и то многое, что нам удалось сделать. Мы ведь жили очень интенсивно, правда?

– Да, и что с того?

– А то... что, когда мы закончим книгу, как только мы ее закроем... я бы хотел отдохнуть.

– Ну, начинается!..

– Нет, артист, пожалуйста, не сердись. Ты должен понять. Наверно, я не так силен, как ты, и поэтому я устал. Очень устал. Пойми, столько лет... И, кроме того, теперь все совсем не так, как раньше. Одни уже ушли, другие уйдут...

– Ты не можешь поступить со мной так. Не можешь бросить меня сейчас. Я понимаю, ты женился, у тебя семья, появилось много забот, которых не было прежде. Раньше мы с тобой были вдвоем. Только ты и я. Теперь все по-другому. Но ты не можешь бросить меня...

– Ты на что намекаешь?

– Ни на что я не намекаю, просто прошу, чтобы ты не оставлял меня, Рафаэль. Я дал тебе все, что ты хотел; у тебя есть все, о чем ты мечтал... Я выполнил все и даже больше, разве нет? Скажи мне хоть это!

– Да. Выполнил. И даже слишком хорошо.

– Я сделал это, чтобы видеть тебя счастливым.

– И все-таки о том, чего ты просишь, речи быть не может.

– Почему?

– Потому что сейчас самое время отдохнуть.

– Пожалуйста, не позволяй этой минутной слабости взять над тобой верх... Я знаю, как ты устал и понимаю тебя, я вижу твою усталость, но и ты меня пойми. А завтра? Что, если завтра мне никто не позвонит... и не прочитает моего имени ни на одной афише, не увидит моего лица ни на одном театральном фасаде... и так далее. Такое «и так далее» больнее и бесконечно мучительнее, чем любая усталость. А завтра что? Отказаться от всего, чего достиг? Отбросить жизнь в сторону? Потому что если сейчас сдашься, то разрушишь все, что создал. Что я буду делать, если не выйду на сцену, если никто не станет мне аплодировать?.. Что я буду делать, если никто обо мне не вспомнит? Ты не можешь покончить со мной прямо сейчас... Я – часть истории! Я сам творил историю!

– Историю? Я тебя умоляю...

– Да, так говорится в этой книге, и это правда, все правда. Ты же сам рассказывал об этом, слово за словом! Страницу за страницей!

– Не обманывай себя. Все, кто здесь, на страницах этой книи, говорят о тебе с таким восхищением, через какое-то время тебя забудут. Они отрекутся от тебя... а на твое место придут другие. Неужели ты настолько слеп, что не видишь такой простой истины?

– Нет, нет! Тысячу раз нет!

– Как это нет? А ты-то сам... кем ты себя возомнил? Поразмысли об этом. Кем ты себя считаешь? Ну, ответь, положа руку на сердце. Оглянись вокруг. Неужели ты думаешь, что они будут помнить обо всем, что ты сделал?

– Вот поэтому и надо продолжать! Надо продолжать, и у тебя хватит внутренних сил, чтобы сделать это. Продолжать! Продолжать! Продолжать!

– Да, но... до каких пор?

– Пока позволят силы и Бог.

– То есть... всегда?

– Даже не сомневайся. Всегда, всегда!

– И что... я никогда не смогу отдохнуть?

– Такие люди, как мы, обречены никогда не знать покоя. Такая наша судьба. В этой профессии отдыхает лишь тот, кто ни на что не годится. А я гожусь. В этом можешь абсолютно не сомневаться. Я гожусь, Рафаэль.

– Вечно ты прав. Потому ты всегда и побеждаешь. Но в какой-то момент я почувствовал себя таким измотанным...

– Таким измотанным, что даже забыл о своем театре? О театре, который тебя ждет и который ты сам спроектировал и создал в своем воображении?

– Мой театр!

– И пока он не станет реальностью, я не желаю видеть, как другие займут мое место. Поторопись, Рафаэль. Завтра нас ждет Нью-Йорк, и надо собирать чемоданы.

Завтра.

# Примечания

1

Чапас – игра, похожая на «орлянку» или «расшибалочку». Для игры в чапас использовались мелкие монетки, бутылочные пробки или специальные плашки (прим. переводчика).

2

Система универмагов в Испании (прим. переводчика).

3

Одна из трех ведущих центральных газет в Испании (прим. редактора перевода).

4

Один из стилей фламенко. – Прим. переводчика.

5

Соmе ilfaut– как следует (фр.). – Прим. переводчика.

6

Речь идет о басне Феликса Марии де Саманьеги о молочнице, которая несла на рынок молоко и мечтала, что она купит после продажи этого молока, и так размечталась, что, споткнувшись, разбила кувшин. Мораль: не строй слишком амбициозных планов на будущее, ибо и настоящее очень зыбко. – Прим. переводчика.

7

Хосефа Флорес Гонсалес (сценические имена – Марисоль, Пепа Флорес) – испанская певица и актриса. – Прим. переводчика.

8

Федерико Гальо – режиссер, стоявший у истоков телевидения, автор цикла передач «Это ваша жизнь» («Esta es su vida»), для участия в которых приглашали известных людей и использовали кадры из архивов кинохроники. – Прим. переводчика.

9

Знаменитая актриса, звезда ревю, оперетты (фр.). – Прим. переводчика.

10

Cortes по-испански – учтивый. – Прим. переводчика.

11

То есть звук s [s] вместо межзубного с или z [θ], такого же, как в английском. – Прим. переводчика.

12

Традиционные ежегодные, с 15 по 19 марта, народные гуляния в Валенсии «Фальяс», приуроченные ко дню Святого Иосифа. Парады, фейерверки со сжиганием огромных 5-6-метровых кукол и символических фигур из папье-маше, изображающих как местных, так и всемирно известных мифических персонажей, политиков, звезд, тореро... В праздничном ритуале важную роль играет огонь. Куклы сжигаются, и оставляется всего одна, выбранная и помилованная участниками фестиваля. – Прим. переводчика.

13

«Мистер Вселенная» (англ.).

14

Так называется аэропорт Валенсии. – Прим. переводчика.

15

Как известно, музыку «Умирающего лебедя» написал не Чайковский, а Сен-Санс. Вероятно, это была ошибка Альфонсо Хиля, готовившего первоначальный текст воспоминаний, которую Рафаэль при окончательной редактуре книги не заметил. – Прим. редактора перевода.

16

Cuaresma– сорок дней, которые Иисус якобы провел в пустыне перед распятием и последующим воскресением. – Прим. переводчика.

17

Известная испанская танцовщица, певица, исполнительница фламенко. Лолита – ее дочь. – Прим. переводчика.

18

Corason вместо corazon. – Прим. переводчика.

19

Consiensia вместо conciencia. – Прим. переводчика.

20

Вместо испанского «льорона», Потопа. – Прим. переводчика.

21

Королевский дворец, резиденция испанского короля, расположенная в восьмидесяти километрах от Мадрида. – Прим. переводчика.

22

Быстрое переключение телеканалов с помощью дистанционного пульта. – Прим. переводчика.

23

Бывший Генсек коммунистической партии Испании. Во времена Франко ему пришлось перебраться в Румынию. Затем он вернулся в Испанию и, для того, чтобы не быть узнанным, надел парик, который и стал предметом шуток и насмешек. – Прим. переводчика.

24

Sanfermines– ежегодное сумасшествие, фиеста – один из дичайших праздников Pamplona, когда всеобщему спокойствию в городе приходит конец с запуском ракеты (чупинасо). Этот праздник – испытание на прочность. Цветы, украшения, наряды, танцы, вино и песни до изнеможения – неделю напролет – с 6 по 14 июля, и гон быков по улицам Pamplona. – Прим. переводчика.

25

Саша Дистель – французский певец (1933-2004). – Прим. переводчика.

26

Как следует (фр.). – Прим. переводчика.

27

Жестокий реализм, течение в современной испанской литературе. – Прим. переводчика.

28

Американская актриса и певица Frances Ethel Gumm (1922-1969). – Прим. переводчика.

29

Место для собачьих бегов. – Прим. переводчика.

30

Самый известный в Испании и за ее пределами хор из Страны басков. – Прим. переводчика.

31

Фильм Пьера Паоло Пазолини, вышедший на экраны в 1968 году. – Прим. редактора перевода.

32

Мансанарес – речушка, протекающая через Мадрид. – Прим. переводчика.

33

По классификации французского и итальянского теоретика кино Риччото Канудо, седьмое искусство – кинематограф. – Прим. редактора перевода.

34

Эрнан Кортес - испанский конкистадор (прим. переводчика).

35

"Он теперь жемчуг выращивает..." - непереводимая игра слов. Описание посмертной судьбы Кортеса можно было бы перевести по-разному, например: 1) Кортес разводит моллюсков-жемчужниц, 2) жемчужницы съели Кортеса, 3) Кортес превратился в жемчужины, а также 4) Кортес порос ромашками (или маргаритками), – устойчивое, несколько шутливое выражение, означающее «умер и похоронен» или «быльем порос». Однако у Эрнана Кортеса с мексиканским жемчугом действительно были сложные отношения. На протяжении многих лет Кортес тщетно искал у побережья Мексики так называемые «жемчужные острова». Снарядил две безуспешные экспедиции. Жемчуга нашел очень мало, да и тот на обратном пути отобрал другой конкистадор. Команда взбунтовалась, часть ее была перебита, часть вернулась в Новую Испанию. Кортес возвращаться не хотел, опасаясь стать всеобщим посмешищем. В конце концов второй поход был прекращен по требованию жены Кортеса, а сам он был отозван в Новую Испанию вице-королем. – Прим. редактора перевода.

36

Очевидно, речь идет о фильме с участием Рамбаля «Ангел-истребитель». – Прим. переводчика.

37

«Колодец» - официальное название фильма – «Вновь родиться» («Volvere a nасег»). – Прим. переводчика.

38

Международный аэропорт Эсейса имени министра Пистарини (исп. Aeropuerto Internacional Ministro Pistarini) — один из аэропортов коммерческого пользования, обслуживаемый в зоне Большого Буэнос-Айреса в городе Эсейса. Является крупнейшим международным аэропортом Аргентины и хабом для авиаперевозчиков Aerolíneas Argentinas и LAN Argentina. - Прим. редактора эл. издания.

39

El Niño – Малыш (исп.), прозвище Рафаэля. – Прим. переводчика.

40

«petit comite» - в тесном кругу (франц.)

41

Шале́ (фр. chalet), в Альпах — небольшой сельский домик в швейцарском стиле. Небольшая дача.- Прим. редактора эл. издания.

42

Chapeau! - Снимаю шляпу! (фр.). – Прим. переводчика.

43

покровитель Мадрида – прим. переводчика.

44

испанский модельер, Кристобаль Баленсиага – прим. переводчика.

45

испанский журналист, теле- и радиоведущий, сценарист – прим. переводчика.

46

перевод Маргариты Константиновой